Путь во тьму. Гервей

В лучах закатного солнца королевский дворец Тайдроя казался особенно величественным и неприступным, золотые шпили горели в алом свете, а каменные стены отливали бронзой, словно отлитые из самого времени. Но внутри его стен разворачивалась трагедия, тихая и беспощадная, как ползучий удушливый туман.

Гервей по своему обычаю стоял у окна в своих покоях, рассекая воздух кожистыми крыльями, резкие, нервные взмахи выдавали бурю, бушующую внутри.
На сей раз он был мрачнее ночи. Его голубые глаза, обычно яркие, как ледники северных гор, теперь были полны отчаяния — тусклые, безжизненные, словно затянутые пеленой.

Свежая рана на щеке покрылась коркой, видимо начала заживать, но шрам останется ещё надолго, став молчаливым напоминаниям о том дне, о мгновении, когда всё пошло прахом.

Гервей знал, что совершил непоправимое. Он не хотел этого — вышло случайно, нелепо, чудовищно. Никто не должен был умирать!

Последние лучи заката заглядывали в полумрак комнаты, лаская всё до чего могли дотянуться бордовым светом, стены, пол, край кровати.
В этом свете было что‑то спасительное, обманчиво тёплое, будто обещание искупления. Но принц, заметив это, резко, почти яростно задёрнул шторы. Тьма сомкнулась вокруг него, густая, осязаемая,  такая же, что росла в его душе.

Ни одна свеча не горела. Он не зажигал их — не хотел света, не хотел видеть ничего, кроме собственных мыслей. Запер себя в губительной тьме, которая теперь казалась единственным честным отражением его сущности.

Он заслужил того как его втащили и швырнули в собственные покои, как поставили замки на окна и двери, как заперли его здесь точно так же как он запер себя во тьме.

Слёз не было. Ни единой капли слабости. Но разрушающие мысли клубились в голове принца, как ядовитый пар.

Он сел возле стены распластав крылья по полу и обхватив колени руками уткнулся в них лбом, закрывая лицо от мира, которого больше не хотел видеть.

******

На утро, когда суета во дворце улеглась, в покои принца тихо проскользнула Лаала. Её глаза были полны тревоги, но она старалась держаться стойко.

— Мой принц, — прошептала она, склонившись в реверансе, — я принесла вам завтрак.

Гервей поднял взгляд. Его голубые глаза теперь казались бездонными колодцами отчаяния, вины и боли. Ему было не до еды, не до жизни, не до солнца, пробивавшегося сквозь щели в шторах.

— Лаала… — его голос дрогнул, стал хриплым, будто он давно не произносил ни слова. Он смотрел на неё так, будто она была наваждением, призраком из прошлого, которого не должно здесь быть. — Ты пришла?..

Поставив поднос с едой на столик, на нём дымилась простая овсяная каша, лежали ломтики хлеба и яблоко.
Служанка осторожно приблизилась к Гервею. Ещё не разу она не видела принца таким, его обычно аккуратно уложенные волосы были растрёпанны, спутаны, будто он ворочался без сна всю ночь.
Под глазами залегли чёрные круги,  а на щеке ровной отметиной красовалась царапина — уже подсохшая, но всё ещё красноватая по краям.

Одежда в нескольких местах была чем‑то запачкана — тёмные пятна, напоминающие кровь или грязь, и смята так, словно её тщательно валяли на полу. Весь его облик говорил о падении, о крахе чего‑то важного, незримого, но ощутимого, как сквозняк в пустой комнате.

Она опустилась рядом с ним на колени, её руки слегка дрожали, но она коснулась кончиками пальцев его щеки со шрамом, нежно, почти невесомо, как касание бабочки

— Больно?.. — совсем тихо спросила она, и в этом вопросе было больше, чем просто забота о ране. В нём звучала боль за него, за то, что творилось у него внутри.

Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, впитывая каждое движение, каждый вздох. В этот момент она была для него целым миром — единственным лучом света в кромешной тьме его души. Её прикосновение было таким нежным, таким родным, что на мгновение он забыл обо всех своих бедах.

— Не так больно, как ты думаешь, — наконец прошептал он, накрыв её руку своей. Ладонь была холодной и слегка дрожала, но прикосновение вышло твёрдым, отчаянным
— Гораздо больнее то, что я натворил… Я этого не хотел… Ты веришь мне?.. — прошептал Гервей.

По его щекам покатились непрошенные слёзы  тяжёлые, горячие. Он больше не мог их сдерживать, не хотел, да и не видел в этом смысла. Всё, что копилось внутри, прорвалось наружу: вина, страх, безнадёжность — всё, что он пытался задушить в себе, вырвалось в безмолвных рыданиях.

— Чшш, тише, тише… Я знаю… Я верю. — тихо произнесла Лаала.

Она прижала содрогающегося от слёз юношу к себе, успокаивающе гладя его по голове. Её движения были плавными, почти материнскими, такими, какими утешают детей в кошмарах. Гервей прижимался к ней, как утопающий к брошенному ему спасательному кругу, цеплялся пальцами за её платье, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного в этой бездонной пропасти вины.

Лаала обнимала его, не говоря ни слова. Она понимала, что сейчас слова не нужны, они не помогут. Её присутствие, её поддержка говорили больше, чем любые утешения...

Тихий шелест и лязг доспехов означали, что стража за дверью начала волноваться. Доспехи поскрипывали при каждом шаге, а кольчужные звенья едва слышно звенели, служанки нет уже слишком долго. Она должна была принести еду и уйти, её отсутствие вызывало подозрения.

Лаала обеспокоенно обернулась на дверь. Её лицо на миг исказилось тревогой — она слышала, как за стеной переговариваются стражники, как их сапоги шаркают по полу.

— Мне нужно идти… — сказала она, мягко высвобождаясь из объятий Гервея.

Он не успел ничего ответить — лишь сжал пальцы, пытаясь удержать ощущение её тепла, но она уже отстранилась. Уже у самой двери Лаала обернулась и прошептала, едва шевеля губами:

— Я приду вечером, принесу ужин.

Двери за ней щёлкнули поворотом ключа в замке, их снова заперли. Звук этот, сухой и безжалостный, отозвался в тишине комнаты, напоминая о несвободе, о границах, которые теперь окружали принца со всех сторон.

Приход Лаалы был словно луч света в кромешной мгле, единственный проблеск надежды в этом царстве отчаяния. Но даже он не мог рассеять ту тьму, что поселилась в душе Гервея. Он цеплялся за это ощущение, но понимал — это лишь временное утешение, но она дала ему сил, дала надежду. Слабую, хрупкую, но всё же надежду.

Гервей продолжит бороться за неё, для неё и для себя самого.

"Но как вернуть доверие отца? Как искупить свою вину?" — эти вопросы терзали его разум, не давая покоя. Он перебрал в уме все возможные варианты, но каждый казался глупее и безнадежнее предыдущего.

Покаяние? Король не примет лживых слов. Бегство? Бесполезно, его крылья не скрыть, легко найдут. Молчание? Не освободит от приговора.

Мадэот… Его отец, которого он предал, чьё доверие разрушил в одно мгновение. Король, чья справедливость была известна всему королевству, никогда не простит убийства. Никогда. Эта мысль острым клинком вонзалась в сердце принца.

Гервей сжал кулаки до боли, до белых костяшек.

— Раз нет мне прощения, то и грехам не будет счёта. — мрачно прошептал он, понимая что  сделал шаг на тёмный путь и назад дороги уже нет. В его голосе прозвучала такая жестокая решимость, что даже тени в комнате, казалось, отступили в страхе скользнули вдоль стен, прячась в углах.

Путь вперёд был только один. Путь, ведущий к престолу через кровь. Путь, который сделает его таким же преступником, каким его уже считает отец, но даст шанс всё исправить.

Убить короля.

Эта мысль, ещё недавно казавшаяся немыслимой, теперь казалась единственным выходом.
Он поднялся с пола, его движения стали резкими. В его взгляде больше не было ни сомнений, ни сожалений — только холодная решимость человека, готового идти до конца.

Новый план выстраивался в его голове, ещё опаснее, ещё безумнее.

Запертый в клети зверь собирался стать свободным. И когда он вырвется — стены дворца содрогнутся.

****** 

Вечером Лаала как и было сказано, действительно принесла ужин. Она тихо вошла в покои, стараясь не шуметь, и поставила поднос на стол. Но, заметив, что Гервей даже не притронулся к еде, оставленой с утра, не могла скрыть своего беспокойства.

— Ваше Высочество? — осторожно спросила она. — Вы не голодны?

Принц резко мотнул головой, словно от удара. Его движения были резкими и нервными.

— Не зови меня так. — попросил он, и в его голосе прозвучала непривычная для неё хрипотца, будто он долго кричал или сдерживал крик.

Он знал, что такое обращение - требование его статуса, знак уважения, который она обязана была ему оказывать. Но сейчас это было как насмешка, как брань царапающая кожу. Сейчас ему хотелось, чтобы Лаала называла его просто по имени. Хотелось хоть на мгновение забыть о том, кто он и что натворил.

Девушка замерла, чувствуя, как в воздухе повисло напряжение. Она видела, что с принцем происходит что-то неладное, что его мысли заняты чем-то важным и тревожным. Он был другим — не тем Гервеем, которого она знала. Но она не могла даже представить, какие тёмные замыслы зреют в его душе.

— Гервей… — тихо произнесла она, делая шаг ближе. — Что с тобой? Ты пугаешь меня.

В его глазах промелькнуло что-то такое, от чего у неё сжалось сердце. Что-то тёмное и жестокое, чего она раньше не видела в своём принце.

Гервей в одно мгновение преодолел разделяющее их расстояние. Его губы жадно прильнули к её губам, не нежно, как бывало прежде, а на грани грубости, словно он пытался впитать в себя каждую частичку её тепла.

Лаала сначала отпрянула, упершись руками в его грудь, в её глазах мелькнул испуг, она не узнавала этого человека, не узнавала его взгляд, его прикосновения... Но её любовь могла простить ему многое. Её руки медленно скользнули с его груди на шею, затем выше, запуская пальцы в волосы и отвечая на его поцелуй.

Когда он наконец медленно отстранился, их дыхание было сбивчивым, прерывистым, а сердца бились в унисон. Гервей посмотрел ей в глаза, в его глазах зияла бездна, в её - океан любви.

— Мне нужна твоя помощь, — прошептал он, его голос дрожал, но не от слабости, а от напряжения. — Прости, что прошу тебя об этом... ты должна помочь мне сбежать.

Лаала почувствовала, как по её спине пробежал холодок.

— Что ты задумал?.. — тихо спросила она, хотя уже догадывалась, что ответ ей может не понравиться. Ведь в его глазах читалось что‑то опасное, что‑то необратимое.

Гервей не отводил взгляда от лица возлюбленной, его пальцы нежно скользили по её щеке, словно пытаясь запомнить каждую черточку, изгиб скулы, лёгкую россыпь веснушек, трепет ресниц.

— Ты умная девочка, Лаала, — прошептал он, голос его звучал нежно, но надломленно. — Придумай, как снять для меня ключ от окна. Остальное я сделаю сам.

— Ключ?.. — девушка побледнела, её руки задрожали. — Гервей, прошу, скажи, что ты не задумал ничего плохого… Давай просто убежим, туда, где нас не найдут, заживём тихо, без роскоши, но зато вместе.

— Ты станешь моей королевой, Лаала, — голос Гервея звучал твёрдо, почти торжественно.
— Зачем убегать? Я сделаю всё, чтобы ты никогда больше ни в чём не нуждалась. Достань для меня ключ, это всё о чём я прошу.

— Обещай, что в этот раз не прольётся кровь... — наконец прошептала она, её голос дрожал.

Гервей помедлил. В тишине было слышно, как где‑то далеко за стенами дворца перекликаются стражники. Он посмотрел на Лаалу, на её бледное лицо, на дрожащие пальцы, на отчаянную надежду в её взгляде и криво улыбнулся.

— Обещаю. — соврал он, не дрогнув ни единым мускулом.

Лаала глубоко вздохнула, собираясь с силами.

— Хорошо... Если мне удастся, я подсуну ключ под дверь сегодня ночью.

— Умница, — произнёс принц, почти довольно. — Я буду ждать. А теперь беги, пока стража не ворвалась сюда за тобой.

Он отступил от неё на шаг, и Лаала послушно покинула покои принца теперь служившие для него тюрьмой.

******

Луна лениво плыла по вязкой черноте небосвода, жизнь во дворце становилась тише, гасли огни и обитатели замка готовились ко сну. Лишь недремлящая стража сменялась на ночные посты. 

Оставалось только ждать. Время тянулось медленно, словно густой мёд, капающий с ложки. Гервей опустился на кровать, смотрел в потолок лишь изредка бросая взгляды на дверь. Он не сомневался в Лаале — она должна справиться. Но мысль о том, что может произойти, если её поймают на попытке кражи, заставляла его беспокоиться. Что сделают с простой служанкой, уличённой в заговоре против короны? Бич? Темница? Казнь? Он стискивал зубы, отгоняя эти картины, но они возвращались — навязчивые, жестокие.

Гервей лежал, стараясь отвлечься от тревожных мыслей, но разум, словно издеваясь, погружал его в пучину размышлений об отце. Спит ли он сейчас? Или его мучают такие же тяжёлые думы о сыне? Принял ли он решение относительно судьбы принца? И если да, то какое? Запрёт ли его в темнице? Прикажет ли прилюдно выпороть кнутами? Быть может казнит или с позором изгонит прочь?

Но все эти вопросы теряли смысл. Гервей знал: что бы ни решил отец, это уже не имело никакого значения. Сегодня ночью всё изменится. Сегодня ночью Мадэот умрёт.

Эта мысль тяжёлым камнем лежала на сердце принца, но он не отступал от своего решения.

Его крылья лежали вдоль тела распластавшись на широкой кровати. Они казались безжизненными, но в их складках таилась скрытая сила, готовность к рывку, к полёту, к бегству или к битве.

Внезапный шум за дверью вырвал Гервея из тяжёлых раздумий. Вместо привычного позвякивания лат он услышал приглушённые голоса. Слова доносились слишком тихо, чтобы разобрать их, но принц напряжённо вслушивался в каждый звук, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а мышцы напряглись, готовые к действию.

Затем последовала короткая возня, и в этот момент что-то маленькое скользнуло под дверь.

Гервей поднялся за пару движений, резко, бесшумно, как хищник, почуявший добычу. Наклонившись, он поднял с пола ключ, мгновенно осознав, что только что произошло: у неё получилось.

Сердце забилось чаще, в венах запульсировала адреналиновая волна, разгоняя кровь по телу, наполняя его лихорадочной энергией. В его руках был не просто ключ от окна — это был ключ от его судьбы, от будущего, от той тонкой нити, что отделяла его от свободы… и от рокового шага.

Сжав металл в ладони, Гервей резким движением распахнул тяжёлые шторы. Лунный свет, словно предательский свидетель, тускло осветил спящий двор внизу.

Принц провернул ключ в замке до характерного щелчка.

Окно распахнулось с тихим скрипом, который показался Гервею оглушительным в ночной тишине. Он осторожно выглянул наружу, напряжённо вглядываясь в темноту. Двор казался пустынным, но принц знал — это иллюзия. Гвардейцы должны были появиться с минуты на минуту, сменяясь на постах.

Собравшись с духом, он прыгнул.

Третий этаж дворца — немалая высота, но Гервей знал, что делает. У самой земли он раскрыл крылья, мощные, напряжённые до предела и, умело погасив скорость, приземлился почти бесшумно на каменные плиты двора. Лёгкий хлопок потонул в ночи.

Теперь нужно было действовать быстро, тихо и решительно. И хоть дворец охранялся тщательно, на их беду Гервей знал каждый уголок этого лабиринта стен и коридоров. Знал все слабые места в системе охраны, все точки патрулирования и расположение часовых, он вырос в этих стенах и ещё ребёнком облазил каждый угол.

Сердце колотилось как безумное, кровь пульсировала в висках, когда Гервей делал первые судьбоносные шаги вдоль стен дворца. Каждый шорох заставлял его замирать, превращаясь в камень. Адреналин бурлил в венах, обостряя чувства до придела, но рассудок Гервея оставался трезвым, холодная решимость вела вперёд.

Тени становились его союзниками, а выступающие камни резные карнизы и арочные ниши — укрытием.

Он двигался словно призрак, растворяясь в темноте, перебегая от одного укрытия к другому.

Там, впереди, маячили фигуры патрульных — его собственные люди, его стража, которые сейчас могли стать его палачами.

Каждый шаг мог быть решающим, каждый вздох казался слишком громким в этой мёртвой тишине ночи. С каждым мгновением тяжесть решения давила всё сильнее, каждое движение становилось тяжелее. Но Гервей неотвратимо воплощал свой план в жизнь.

Знак или насмешка? - Неважно. Но приоткрытое окно на противоположной стороне замка вдруг всё упростило.
Гервей замер, вслушиваясь в ночь. Ни звука. Только его собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое. Он двинулся вперёд, готовый к действию. Крылья прижаты к спине, мышцы напряжены до лёгкой дрожи.

Добравшись до окна, он замер, сканируя пространство вокруг. Пусто. Только тишина и тьма. Одним плавным движением он проник внутрь, словно тень скользящая по стенам. Теперь он снова находился во дворце, но уже не как узник, а как убийца.

Покои короля находились всего в паре поворотов коридоров. Эту часть дворца Гервей знал особенно хорошо, ему не составило труда обойти часовых тайными проходами скрытыми в нишах за картинами. Ничто не помешало принцу оказаться прямо у дверей в отцовские покои. В темноте коридора его силуэт казался едва различимой тенью.

Дверь открылась с пугающей медлительностью, без единого звука, словно время замедлило свой ход. Гервей проник внутрь змеинным движением. Тихий щелчок закрывающейся за ним двери показался ему грохотом падающей скалы.

Мадэот спал. Его могучая грудь размеренно вздымалась и опадала в ритме спокойного дыхания. В полумраке покоев его лицо казалось высеченным из камня — лицо правителя, которому суждено умереть от руки собственного сына. Тени ложились на высокие скулы, подчёркивали резкость линий, делали его похожим на статую древнего божества — величественного, непреклонного, вечного.

Несколько мучительных мгновений Гервей стоял неподвижно. Медлил. Ком в горле становился всё больше, душил его, не давал дышать. Осознание того, что он собирается совершить, терзало душу, разрывало сердце на части. Но отступать было некуда. Он не видел иного пути. Не было ни плана "Б", ни лазейки, ни надежды на чудо. Только этот миг, только этот выбор.

Наконец, стиснув зубы, сдерживая готовые пролиться слёзы, он двинулся к ларцу. Пальцы дрожали, когда он поднимал тяжёлую резную крышку.

Клинок из нэмийдской стали лежал там где и должен был. Тонкий, изогнутый, с волнистым узором вдоль лезвия — подарок, о котором знали немногие. Личный символ союза от короля соседнего королевства Хаметта, знак дружбы и взаимного уважения.

Но сегодня "символ мира" прольёт кровь.

Символика Нэмийда тускло поблескивала в слабом свете луны, будто протестуя, умоляя остановиться... Холодная сталь обожгла руку, но Гервей сжал рукоять кинжала.

Он повернулся, застыл над спящим отцом, будто палач перед приговором. Клинок в его руке слегка дрожал, от внутреннего разлома, от борьбы, бушующей внутри.

По щекам заструились слёзы, оставляя солёные дорожки на лице, капая на пол беззвучными каплями.
Рыдания рвались из груди, но он не издал ни звука, не позволив себе даже жалкого писка.

На одно мучительное мгновение его решимость дрогнула. Ребёнок в нём восстал против убийцы, взывая сына к любви и преданности отцу. Он почти отступил, почти позволил чувствам взять верх над замыслом.
Но лишь на секунду. Лишь на одно безумное мгновение.

Клинок губительной молнией устремился вниз. Резкий, беспощадный удар пронзил грудь Мадэота, достигнув и пробив сердце. Гервей всадил лезвие до самой рукояти, так что гарда упёрлась в кости рёбер — словно боясь передумать, боясь остановиться.

Мадэот распахнул глаза, издав сдавленный хрип, Гервею показалось что отец поймал его взгляд, и даже узнал сына, но король умер прежде чем успел хоть что-то сказать...

Нельзя было издавать ни звука, но Гервей больше не мог сдерживать рвущиеся из груди рыдания. Вот только, всё что он мог позволить себе это безмолвно содрагаться от слёз и зажав рот рукой тихо рыдать над медленно остывающим телом отца.

— Прости меня… Прости...— прошептал он, задыхаясь от слёз, которые жгли его лицо как расплавленный металл. Каждое слово давалось с трудом, словно он резал себя по живому.

Чувство вины накатывало волнами, затапливая его сознание, нужно было немедленно уходить чтобы не потеряться в нём.

Гервей и так понимал, что задержался слишком надолго, каждая лишняя секунда могла стоить ему жизни.
С трудом оторвав взгляд от бездыханного тела отца, он резко отвернулся. Движения его были механическими, словно он наблюдал за собой со стороны. Открыв окно, он прыгнул вниз, повторяя тот же манёвр, что и при побеге из своих покоев. Крылья раскрылись в последний момент, смягчая приземление.

Предстояло вернуться. Тем же путём, каким он и пришёл, Гервей двинулся обратно к своим комнатам утирая слёзы рукавом. Он должен был не просто вернуться — он должен был сделать это так, чтобы отвести подозрения от себя, заставить всех думать, что он всё это время находился запертый в своих покоях.

Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. В ушах стоял звон, а перед глазами всё ещё стояло лицо отца. Но он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не тогда, когда от его хладнокровия зависела собственная жизнь.

Взлетев к своему окну, Гервей мягко приземлился в комнате. С глухим щелчком он запер окно на замок. Теперь никто не сможет обвинить его в убийстве — ведь он, как и положено, заперт в своих покоях. Всё шло по плану. Или, по крайней мере, выглядело так.

Оглядев себя, он начал торопливо избавляться от одежды, которая могла хранить следы преступления. Пальцы дрожали, когда он стаскивал ткань, комкал её, прятал в самый дальний угол тайного отсека под полом.

Из шкафа достал чистый костюм, стараясь не оставлять никаких улик. Надёжно спрятав всё что могло бы его скомпрометировать, Гервей медленно опустился на кровать. Его тело дрожало, мышцы сводило судорогой, а дыхание вырывалось прерывистыми толчками. Но разум постепенно справлялся с грузом вины и боли. Нужно было уснуть, сделать вид, что он провёл эту ночь в своей комнате, ничего не подозревая о происходящем.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Завтра начнётся новая жизнь, лучшая жизнь. Жизнь, в которой он будет королём. В которой Лаала станет его королевой. В которой никто не посмеет сомневаться в его праве властвовать.

Но в темноте под сомкнутыми веками снова и снова возникало лицо отца. И Гервей знал: даже если весь мир поверит в его невиновность, даже если трон окажется у него в руках — этот взгляд, этот последний миг, эта кровь на его руках останутся с ним навсегда.