Путь во тьму. Гервей

— Что происходит, Гервей? Ведёшь себя как ребёнок. — голос отца был строг, но в нём не было стали, лишь усталость и настойчивость, от чего это звучало ещё весомее.

Мадэот величественно восседал на высоком каменном троне, глядя сверху вниз на сына. Трон, высеченный из цельного чёрного базальта, был украшен резными узорами в виде крыльев, отголоском древнего символа их рода. Король занимал своё место с той естественной властностью, которая воспитывается поколениями: прямая спина, гордо поднятый подбородок, взгляд, не терпящий пререканий.

Крылья, почти такие же, как у принца, но чуть светлее, отливающие серебристым в полумраке зала, приоткрытые за спиной короля, прибавляли ему массы и мощи. Они не были сложены покорно, а держались в положении сдержанной силы.

Его глаза, глубокие и холодные, отдавали фиолетовым цветом, словно два огранённых аметиста, хранящих в себе вековую мудрость и непреклонность. Тёмные волосы цвета шоколада были зачёсаны назад и на затылке собраны в высокий хвост, перевязанный чёрной лентой с золотой нитью.

Подняв взгляд на короля, Гервей не ответил. Ему было что сказать, слова теснились в груди, обжигали язык, но он знал: отец не воспримет их так, как хотелось бы принцу. Не услышит. Не захочет услышать.

Со встречи с Вионой в саду прошло два дня. Гервей так и не поговорил с ней на этот счёт, напротив, избегал девушку под разными предлогами. Он уклонялся от совместных трапез, менял маршрут по дворцу, чтобы не пересекаться с ней в галереях, старался даже не встречаться с ней взглядами во время редких общих собраний. Каждый раз, заметив её льняные волосы или услышав лёгкий смех, он сворачивал в боковую дверь, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины и неловкости.

И король не мог этого не заметить.

— Виона суждена тебе, а ты бегаешь от неё, как от огня, — продолжил Мадэот, и в его голосе зазвучала нотка раздражения. — Её отец может и передумать выдавать дочь за тебя, ты это понимаешь? Королевству нужен этот брак. Как будущий король, ты обязан это понимать.

Король устало потёр пальцами виски, будто в тысячный раз повторял эти слова и знал, что придётся повторять ещё. В этом жесте не было слабости, лишь признание того, что даже власть не способна заставить сердце биться по приказу.

Тишина повисла между ними - тяжёлая, осязаемая. Гервей чувствовал на себе взгляд отца: требовательный, ожидающий покорности. Но в груди у принца билась другая правда тихая, упрямая, запретная.

Какая‑нибудь дерзость была готова сорваться с языка принца — едкое, колкое замечание, способное высечь искру гнева в аметистовых глазах отца. Но Гервей молчал, упорно разглядывая трон Мадэота: резные узоры крыльев, трещины времени в чёрном базальте, блики света на полированной поверхности. Лишь тёмные крылья за его спиной дрогнули, выдавая раздражение, которое он не мог полностью сдержать.

"Какой дурак передумает выдавать дочь за будущего короля?!" — пронеслось в его голове. Мысль была дерзкой, почти насмешливой. Но постепенно её тон изменился, обрёл очертания плана. Слова Мадэота вдруг навели его на идею: а что, если он и вправду заставит отца Вионы передумать?

Это было опасно. Вряд ли просто. Возможно, для этого придётся сотворить большую беду,  спровоцировать скандал, нарушить дипломатический баланс, сыграть на страхах или амбициях герцога. Эти мысли были ужасны — они одновременно пугали и притягивали принца, словно пропасть, манящая заглянуть в бездну. Он разрывался между долгом и чувствами. И чувства оказались сильнее…

Гервей вдруг поклонился королю, низко, почтительно, как учил наставник с детства.

— Прошу простить мою незрелость, — произнёс он ровным, чуть приглушённым голосом. — Это всё в новинку для меня, и я… я испугался своих чувств.

Он знал, что такая формулировка вполне устроит отца. Она объясняла бегство, оправдывала странности поведения, превращала упрямство в естественную робость влюблённого юноши. И главное — не требовала правды.

Мадэот и вправду благосклонно кивнул. Его взгляд потеплел, теперь он смотрел на сына по‑другому, не с упрёком, а с оттенком снисходительного понимания, словно видел перед собой не строптивого наследника, а мальчика, впервые столкнувшегося с тяжестью своего предназначения.

— Тебе следовало сказать об этом раньше, — произнёс король мягче, чем прежде. — Служанки судачат о многом, но я рад, что твои намерения оказались чисты. Я тебя не виню. Каждый юноша проходит через это и становится мужчиной.

В его голосе прозвучала нотка гордости, будто он уже видел, как сын преодолевает этот рубеж, как учится управлять не только королевством, но и собственными эмоциями.

Гервей выпрямился, скрывая облегчение за маской смирения. Внутри же его терзала двойственность: с одной стороны — радость от удачно найденного оправдания, с другой — тяжесть обмана.

После недолгого молчания король поднялся с величественного трона. Его крылья слегка шелохнулись, отбрасывая на стены зала длинные тени, а шаги гулко отозвались в просторном помещении. Мадэот спустился со своего пьедестала к сыну, остановившись в шаге от него.

— Гервей, поговори с Вионой, объяснись перед ней. Уверен, она простит, поймёт. — произнёс он, глядя принцу прямо в глаза. В его голосе звучала не столько просьба, сколько мягкое, но непреклонное требование.

Юноша кивнул:

— Хорошо, отец.

И хоть Гервей так просто согласился на словах, в голове у него уже зрели совсем другие планы. Он хотел как можно скорее закончить разговор с королём и лишь потому вёл себя покладисто, тщательно скрывая за покорным выражением лица вихрь противоречивых мыслей.

Тронув сына за плечо, Мадэот устало, но тепло улыбнулся:

— Я рад, что ты не держишь на меня зла. И надеюсь, понимаешь, почему я принял такое решение.

— Понимаю, — ответил Гервей без запинки, повторяя слова, которые когда‑то слышал от отца, будто заучивший урок школьник. — Союз с Вионой объединит нас с домом Вертэс, откроет новые торговые пути на востоке и укрепит наш флот их кораблями. "Красные острова" будут за нами.

Удовлетворённо кивнув, король отпустил сына и неторопливо занял своё место на троне. Его поза вновь стала царственной, взгляд отстранённым, словно он уже мысленно вернулся к делам государства.

Быстро, в последний раз поклонившись отцу, Гервей покинул тронный зал. Массивные двери с глухим, тяжёлым стуком закрылись за ним, два стражника синхронно сдвинули их, отсекая принца от мира власти и обязательств.

Он выдохнул, и на губах его невольно расцвела улыбка, не радостная, а скорее нервная, но полная скрытого торжества.
Льдисто‑голубые глаза молодого принца горели дьявольскими огоньками — в них плясали искры дерзкого замысла, а наброски плана уже стремительно чертились в его голове, словно молнии в предгрозовом небе. Гервей шагал по залам дворца, не удостаивая взглядом знакомые фрески, картины и панно, украшавшие стены, а кое‑где и потолки.

Он не собирался объясняться с Вионой, как пару минут назад было обещано отцу, по крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда в груди разгорался огонь иного желания, иного пути.

Коридоры, лестницы и залы замка сменялись один за другим, мраморные полы, позолоченные арки, витражные окна, сквозь которые лился тёплый свет. Но принц не замечал этой роскоши. Его шаги становились всё быстрее, пока он не остановился возле скромной деревянной двери — входа в крыло для прислуги.

Это были нижние этажи замка, куда редко доносился гул придворных разговоров и звон бокалов. Комнатки здесь были малы, но имели необходимые удобства для отдыха и проживания. Королевская семья обычно не спускалась в эту часть дворца, но принц был здесь весьма частым гостем — тайным, незаметным, ускользающим от глаз придворных.

Три раза постучав, коротко, уверенно и не дожидаясь ответа, Гервей открыл дверь. В это время та, к которой он приходил, чаще всего была здесь: заканчивалась её смена, и девушку вот‑вот должна была сменить другая служанка.

И в этот раз принц застал свою возлюбленную сидящей на кровати. В её тонких, изящных руках был деревянный гребень, им она расчёсывала светлые почти молочные волосы. Обычно собранные в скромный пучок, сейчас они были распущены и струились ниже плеч.

При появлении принца она мигом вскочила, скрестив руки внизу перед собой.

— Ваше Высочество… — произнесла она, склонив голову, голос её дрогнул, то ли от смущения, то ли от тревоги.

— Отбрось это, мы же одни, — входя в комнату, попросил он и тихо закрыл дверь за собой, отсекая шум коридора. — Мне нужно обсудить с тобой кое‑что.

— Что‑то случилось? — спросила служанка, поднимая небесно‑голубые глаза на юношу. В них читалась искренняя забота, тревога за него и ни капли подобострастия.

— Пока ещё нет, — Гервей заговорщически ухмыльнулся, и в уголках его губ заиграла едва заметная, но решительная усмешка. — Но я, кажется, придумал, как избавиться от Вионы.

Лаала обеспокоенно коснулась руки принца, пальцы её дрогнули, словно она боялась услышать что‑то страшное. Но Гервей успокаивающе сжал её ладонь в ответ, глядя ей прямо в глаза.

— Не бойся, я не желаю ей зла, с ней ничего не случится, — произнёс он твёрдо. — Я лишь сделаю так, что она сама не захочет этой свадьбы. И тогда… тогда у нас появится шанс.

— Мне не нравится это, Гервей. Что ты собрался делать? — голос Лаалы дрожал, в нём звучала не просто тревога, страх, глубокий и безотчётный.

— Да ладно тебе, Лаала, — Гервей говорил почти ласково, но в его взгляде горела упрямая решимость. Со всей своей нежностью он гладил руки девушки, пытаясь развеять её сомнения, словно мог прикосновением передать ей свою уверенность. — Аккуратно припугнём её отца и они мигом сбегут на свои острова. Всего лишь небольшая… демонстрация силы.

— Прошу, не нужно этого! Герцог Красных островов не тот человек, с кем пройдёт такое. — девушка порывисто прижалась к его груди, пряча готовые пролиться слёзы. Её плечи слегка вздрагивали, а пальцы судорожно вцепились в ткань его рубашки. Предчувствие чего‑то плохого, затаившийся за углом страх душил её, сжимал горло, не давая дышать. Она чувствовала что Гервей совершает ошибку.

— Верь мне. Всё будет хорошо, — принц заключил служанку в кокон своих объятий, прикрыв от всего мира своими крыльями. Он уткнулся подбородком в её макушку, вдыхая запах её волос, лёгкий аромат полевых цветов, такой домашний, такой далёкий от дворцовых интриг. — Он уже не молод, тем более мы застанем его врасплох. Это не война, Лаала. Это… шахматная партия. И я знаю, как поставить мат.

Но разговор выходил бессмысленным, каждый был готов до конца стоять на своём. Служанка говорила об опасности задуманного, об неоправданном риске и неизбежных последствиях. Она напоминала о связях герцога, о его влиянии, о том, как легко один неверный шаг может обернуться катастрофой для всех. И в чём‑то была права и как всегда осторожна, как всегда предусмотрительна.

Принц же был преисполнен уверенности. Он не сомневался в правильности своих решений, пытался передать свою непоколебимость любимой, но она боялась, она не брала.

В конце концов пара замолкла. Слова больше не имели силы — только взгляды, полные невысказанных мыслей.

Прильнув к ней на прощание — коротко, отчаянно, будто пытаясь запомнить тепло её кожи, Гервей отстранился. Разжал объятия, расправил крылья и направился к двери. Он уходил выстраивать фундамент для своего будущего плана и ни страх Лаалы, ни тень сомнений уже не могли его остановить.