Терракотовое сердце

Дорогой домой Ниаль много думает. Она вспоминает все сказки, которые шептал ей Шан, перебирает мысленно имена духов и богов, сопоставляет факты, пытаясь найти, как ищут иголку в стоге сена, лишь одно переплетение звуков. 

Как звали вторую по рождению, первую богиню земли, ту, что подчиняла чудовищ, ту, что спорила с Королем Воздуха о птицах? Ниаль забыла — стыдно признать, но правду никуда не денешь. 

Наверное, какая-то из мыслей ярко отражается на ее лице, потому что Калса, проведя горячей ладонью по чужому лбу и убрав золотую прядь за ухо, спрашивает:

— О чем ты задумалась, чудо мое? 

Мягко спрашивает, тихо, будто листва шелестит от легкого касания ветра. Ниаль прижимается крепче — то ли от холода, то ли от страха, то ли желая продлить мгновения робкой нежности. Говорит, растягивая слова:

— Пытаюсь вспомнить…

Шан набирает скорость, волосы Калсы треплются за ее спиной непослушными змеями, напоминают: земная богиня — не мертвая, но живая, лихая и рассудительная. Она все еще способна держать в руках алмазный кнут и верный меч, она все еще имеет столько власти, чтобы бог грозы не посмел ей перечить. 

А Ниаль забыла ее имя.

Как там было в “Балладе о древнейших из древних”? 

“Страха нет”? 

Ниаль вспоминает, как Калса неслась по горящему лесу, выхватывала из пламени испуганных духов и плела золотые сети: одну за одной, пока ладони не превратились в куски пережареного мяса. Тогда Ниаль точно видела в ее глазах ужас, тот первородный, что толкнул людей придумать богов, потребовать их у Мироздания, согласиться платить им ненужную кровавую дань до заката эпохи. 

Бесстрашная, как же. 

— Калс… сефни? — с запинкой обращается Ниаль, когда они идут к дому. 

Калса, щелкнув пальцами, меняет кожаную броню на льняную рубаху и зеленую юбку, распускает волосы, легким движением руки закалывает их деревянной шпилькой. Столько дикой красоты в ней, столько первозданной грации, что дух захватывает. Неудивительно: Ниаль влюблена по уши и сладить с этим пока не может. 

Калса оборачивается через плечо, сводит к переносице черные брови. 

— Я ж не называю тебя Ниаллерин, чего ты вспомнила старое имя? В конце концов ты не Марудани с его любовью к длинным словам и древней речи. 

Ниаль прыскает смешком, краем глаза замечает, что Шан уже ползет по земле большим змеем, а не громадным чудовищем — на сердце теплеет, хотя куда уж больше. 

— Ты говорила, что “Ниаллерин” было взято за основу, но никак не…

— Лучше б ты так заклинания запоминала, — хмыкает Калса, а в голосе — мягкость с каплями наигранной строгости. — Глядишь, так бы и без нас справилась. 

Ниаль кажется, что этой ночью мир перевернулся с ног на голову: небо тревожно-мрачное, ручей бьется слишком громко в тисках берегов, лес испуганно замер в ожидании близкой беды. Она спрашивает:

— Что теперь будет?

Калса ведет плечами, на выдохе произносит, толкая тяжелую дверь: 

— Поговорим об этом с утра. Когда отдохнем. Когда…

Ниаль обнимает ее со спины и кивает куда-то между лопаток. С утра так с утра. 

***

Утро расцветает малиновым светом и первым золотом в листьях. Именем срывается с губ Ниаль: Калсефни. Хочется повторять, желательно вслух, желательно в тонкие губы той, кому это имя принадлежит, но Ниаль сдерживается и выходит во двор: довольная, легкая и звонкая, как весенняя капель. 

Калса уже сидит на скамье, вытянув босые ноги, перебирая пальцами по воздуху, разбрасывая искры чар, отдаленно напоминающие руны. Сильная и жёсткая, она кажется роднее всех. Впрочем, так и есть: создательница, но не мать, наставница, но не сестра, любимая, но долгое время бывшая далёкой и пугающей. 

Что в ней могло пугать? Холодность и конкретика, четкость и честность, хлесткие слова, слетающие с ее губ, ранящие уязвимое сердце лишь тем, что сказаны. 

Ниаль думает: если б тогда она выдохнула, попыталась отделить стальной тон от смысла фраз, сбежала бы? “Ничьей крови нет, кроме своей” — красиво звучит, свободно, веет тем, чего лишены старые боги, запертые в клетках собственных домов. А Ниаль разозлилась, потому что хотела услышать о безграничной любви, но не была способна это сделать. 

Она прижимает руку к груди, прислушивается к стуку сердца. Сердце бьется ровно, спокойно, уверенно, не срываясь в нервный грохот, и по телу расползается тихое, нежное тепло. 

Странный дом в чаще леса стоит древней крепостью, живое воплощение порядка курит сосновую трубку, играет с дымом, прыгает взглядом то на ручей, робко бегущий в сторону поля, то на небо с рваными мазками облаков. 

— Доброе утро, — говорит Калса, не поворачивая голову. — Выспалась?

— Утро. Выспалась. 

И, не успев унять минутный порыв, льнет под крепкую руку, кладет голову на удивительно мягкое плечо. 

Калса улыбается: Ниаль чувствует, когда макушки касаются чужие губы. 

— Тебе, получается, не нужен сон, да? — спрашивает, чтобы чем-то разбавить тишину. 

Калса смеется.

— Почти не нужен. Еда и вода тоже. Мне нужна земля. Желательно поближе, много и всегда. 

— А я? — Ниаль давит улыбку, прячет лицо за рассыпанными прядями.

Калса прижимает ее к себе еще крепче.

— Не была б нужна, не создавала б тебя. 

— И ты меня больше никуда не отпустишь?

Ниаль хочет услышать “никогда” и “никуда”, но слышит молчание и рваный выдох. Приходится поднять голову и посмотреть в печальное лицо Калсы, задать вопрос “что такое?” одними только глазами, не произнеся ни слова. 

— Я создавала тебя свободной. Самой свободной из всех, кто живет на земле и небе. Над тобой нет власти ни у кого. Даже у меня. Даже у самого Мироздания. Я не могу и не хочу тебя не отпускать.

Ниаль прикрывает глаза. Думает. Слишком много она в последнее время думает и все — о Калсе. Услышь она такое перед уходом — да она и слышала, — разозлилась бы и сбежала — да она и сбежала, но теперь Ниаль рассуждает здраво: ломать чужую свободу может лишь тот, кто вовсе ее не ценит. 

Она улыбается и шепчет:

— А если я захочу остаться, будешь прогонять?

Калса качает головой, смеясь. 

— Нет, пташка. Буду оберегать. И сама решишь, что хуже.

Ниаль едва не скулит от счастья, но все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться.

Когда перед ними вспыхивает столб пламени, Ниаль вздрагивает, а Калса усмехается. Когда это пламя обращается в Райтенери, Шан поднимает тело над землей и вглядывается в пустоту, будто пытаясь найти там что-то важное. 

Важное звенит хрустальными колокольчиками и серебрится семеркой крылатых коней — Призрачным Табуном, запряженным в колесницу легконогого Джайхедни. 

А Марудани, как водится, приходит в чужом обличье: рогатый, злой, похожий на древнего демона, вышедшего из Океана.

— Что это было, Калсефни?! — рычит он, сверкая жемчужинами глаз. 

— Тот же вопрос, — шелестит Джайхедни. — Я, знаешь ли, полсотни лет потратил, чтоб расшатать верхушку небес, но ты умудрилась все испортить. 

Марудани кивает.

— И не просто испортить — разрушить к бесам. Новые боги лютуют, грозятся спалить землю… 

— Пусть попробуют! — смеется Райтенери, опустив руку на ножны меча. — Старший, ты успел позабыть, кто отвечает за сожжение? Да эти бараны не смогут даже искру высечь без нашего — и моего — разрешения. 

Джайхедни сжимает кулаки, кусает губы, но голос делает ровным, звенящим напряжением:

— Даже без сожжения способов уничтожить мир людей достаточно. 

— И да, мы к войне совершенно не готовы, — чеканит Марудани.

Райтенери снова смеется:

— Мы и не готовы? Ха-ха-ха! Старший, ты уж если врешь, то ври правдоподобно. Боги огня всегда на поле битвы, а уж остальные, поверь мне на слово, давно лелеют надежду услышать заветное “начинаем” от нас. Или ты думал, что мы всю бесконечность готовы просидеть в тюрьмах, которые пафосно называются нашими домами, пока эти сволочи на золотых тронах ткут уродливое полотнище нового мира? Серьезно? Такого ты о нас мнения?

— Райтенери, ты вообще на чьей стороне? — Марудани почти выходит из себя, но в голосе слышится странная нотка — удовлетворение. 

Райтенери вскидывает подбородок и смотрит сверху, не стесняясь роста. 

— А ты еще не понял? Я на стороне Калсы. 

— Как всегда, впрочем, — бормочет Джайхедни. 

— Неожиданно, — вздыхает обреченно Марудани. 

И они замолкают. Точнее, замолкают гости, а Калса дымит трубкой и улыбается, получая странное, извращенное удовольствие.

Она поняла — и знала, чего скрывать, — что ее друзьям нужно выпустить пар, примириться с неизбежностью войны, которую столько раз пытались отсрочить, развернуть в обратную сторону, выкрутить из строгого механизма судьбы, как бесполезную деталь. 

Так уж сложилось, что постепенное изменение всегда выбирала та, кто этой ночью нарушила Закон и бросила вызов новым богам, и ни на мгновение ни о чем не пожалела. Джайхедни говорил: небеса что-то там готовили, что-то там придумывали, очевидно, изобретая способ наказать Калсу за создание Ниаль. Сам Король Воздуха плел интриги, разбирая верхушку, ссоря богов исподтишка — его стиль. 

И все они дружно сдерживали Райтенери, чье прозвище каждый раз напоминало, что бесполезно контролировать пламя — его можно только направлять, не слишком надеясь на успех. 

А вот Калса: спокойная, сдержанная и рассудительная, вечно желающая обойтись малой кровью, мастерски меняющая гниющие доски кораблей так, чтоб этого никто не заметил, а корабль был пересобран. И Калса же щелкнула огнивом и разожгла пламя новой войны, в которой старые боги либо победят, либо действительно станут мертвыми. 

— Послушайте, — робко начинает Ниаль, — если это все из-за меня, то… Может… может, отдать меня новым богам, пусть как-то там…

Повисает еще одна неловкая пауза, вытягиваются лица старых богов, шипит Шан.

— Глупая пташ-ш-ш-ш-шка.

— Очень глупая, — соглашается Калса. — Ты правда не понимаешь? К этому все шло долгие столетия. Законы, ограничивающие нас, — глупы, бессмысленны и жестоки. Мы устали сидеть в одиночестве, потому что “двум старым богам запрещено находиться на одной территории больше одного дня и одной ночи”. Мы устали прятаться и делать вид, что нас нет, потому что “старые боги не смеют выдать свое присутствие”. Мы устали, что нас забывают, что наши заслуги приписывают новым богам, которых тогда еще и в помине не было. Ниаль, пташка моя, ты хоть понимаешь, что такое столетиями скитаться по земле и не иметь права даже старых друзей навестить? 

Райтенери вздыхает, поджав губы. Когда она говорит, ее голос кажется бесцветным и слабым:

— Знаешь, что было, когда я прилетела успокоить пожар и скрылась позже положенного? Они надели на меня кандалы из звездного металла. Чтоб я не могла покинуть восток и чтоб не могла колдовать. — Она закатывает рукава, обнажая уродливые узоры ожогов. — Со временем пройдут, конечно, но… Мой огонь меня же и сжигал изнутри. За то, что я спасла лес, пришлось заплатить руками. По их мнению, нужно было позволить тебе, Калсе, духам, растениям — всему и всем — сгореть. Им плевать, какова цена. Они просто хотят нас уничтожить и сломать. Вопрос в том, как это сделать. 

Ниаль не успевает ответить — слово берет Марудани, который будто и не злился вовсе:

— Вернемся к вопросу: что нам делать. Калсефни, я не был готов к настолько быстрому развитию событий, у меня совершенно нет плана. Надеюсь, он есть у тебя. 

Калса кривит губы в улыбке, щурится против солнца и на выдохе вместе с дымом роняет короткое:

— Лоб в лоб. 

И поспорить никто не успевает: чистое небо разбивается красной молнией, гром — барабаны, ритм военных песен, грохот оружия, блеск копий в мерцающем свете не успевшего разгореться дня. 

День разгореться не успел, а война не замешкалась. Так всегда. Во всех сказках. Во всех историях всех народов: война приходит быстрее новостей.

Бьют копытами воздух крылатые кони Джайхедни, вырастает Шан, дом затягивается сетью колдовства и шиповника. Калса — гордая и красивая, как земля, стоит в броне и за ее спиной тянутся змеями пять длинных кос. 

Марудани в серебряном доспехе, Джайхедни в пурпурном кафтане, Райтенери держит тяжелый топор и смеется, как может смеяться живая революция. И вокруг них, вокруг странного дома, ставшего крепостью, появляются старые боги. 

У Ниаль перехватывает дыхание от давящего величия первородных и злых воинов, рожденных в эпоху Хаоса, чтоб навести порядок. Чудовища рядом с ними замирают до приказа, сами боги смотрят на старших и ждут, когда взовьется в небо Грозное Чудовище, несущее на голове свою хозяйку, когда засвистит алмазный кнут, когда киноварь лезвия топора расколет землю и вырвет кровь-магму из ее жил, когда моря закипят и покроют туманной сетью города и деревни, чтоб людей не коснулась жестокая битва. 

Но пока старые боги смотрят на Ниаль, друг на друга, на небо, налившееся багрянцем, и где-то далеко слышится грохот освободившихся из Океана чудовищ и демонов. 

И остается только ждать.