Эпилог
— Госпожа — чародейка?
Ниаль вскидывает голову — и очелье звенит, цепляя золотые пряди. Девочка перед ней невинно хлопает ресницами, сжимая в руках букет полевых цветов.
Что ей ответить? “Я — Ниаль, чудо богини земли Калсефни, единственная в своем роде”? Или: “Я не чародейка, я — чары”? Или: “Я создана из всего, что было подвластно богине лесов и полей, укрощающей чудовищ”?
Ниаль отвечает:
— Да, чародейка. А что?
Девочка мнется, смущённо понурив взгляд.
— Я тоже хочу… Мама с папой ищут мне учителя, но у нас в деревне редко бывают чародеи, вот и…
— Я не беру учениц, милая, — мягко, насколько возможно, говорит Ниаль и встает.
Лес над их головами кроток и тих в летний полдень, солнце в зените, золото разлито в листве и траве — будет гроза и долгий ливень, размывающий дороги. Девочка шмыгает носом, приходится ее утешить:
— Ну, что ты, милая, что ты. Я не самая лучшая наставница, поверь на слово. По правде, я сама ещё учусь.
Она даже не врёт: правда учится. Бесконечно зубрит все новые и новые заклинания, которые Калса не устает выдумывать, плетет золотые сети, выращивает растения силой мысли, узнает, как находить нужные камни в толще земли и горной породы. С последним у нее который год одни беды: она упрямо не отличает янтарь от сердолика, и даже сумев увидеть душой солнечный отблеск в темноте пещеры, вынимает совсем не то, что было велено.
Куда уж ей — учить?
Девочка немного успокаивается, но губы поджимает нервно, обидчиво. Ниаль успевает ответить на вопрос до того, как он прозвучит:
— Нет, наставница не ищет новых учениц. Ей и моей глупости с лихвой хватает.
Они расходятся так же нелепо, как сошлись.
Ниаль бредет с корзинкой трав обратно, к крошечному домику в глубине чащи, тщательно скрытому от чужих глаз ветвями и заклинаниями. Ниаль видит, как паутина колдовства накрывает пространство бледно-годубой вуалью, как трепещет туманом вокруг, как путает тропки, ведя путников по касательной. Ниаль идет, чтоб через десяток твердых шагов выпутывать магию из кос.
Калса сидит на тонкой скамье, вытянув босые ноги, и курит сосновую трубку. Дымные облачка скачут зайцами и рвутся табуном лошадей, точно Призрачный Табун.
— Вернулась, — говорит Калса, поворачивая голову. В ее глазах — земля и солнце, нежность и любовь.
Скажи об этом Ниаль хоть кому-то — не поверят. Одна из величайших богов войны, символ восстания среди небожителей и вдруг — любовь. Не поверят, потому что слепы.
За что же ещё они могли сражаться?
Ниаль кивает, в несколько широких шагов оказывается рядом и льнет в объятия. Бархатный смех у самого уха — сладкий и теплый, как день перед грозой. Патока. Мед. Горячее молоко.
— Джа успел прилететь и улететь обратно, пока тебя не было, — говорит Калса, поглаживая ее плечо.
— Надеюсь, он не обиделся, что я с ним не поздоровалась, — шутит Ниаль.
— Он не настолько мелочный. А вот Тена была злее океанских чудовищ: какая-то свинья разворотила сад у ее храма.
— Ну, люди всегда защищают своих богов, упрекая других.
— Да не люди, а обычная свинья. — Калса смеётся уже в голос. — Ты только представь: Райтенери не защитила свой храм от животного. Байка на все времена.
— Да уж… — рассеяно соглашается Ниаль, а потом вдруг понимает одну деталь: — Постой. Ты ж хозяйка всего, что земли коснулось. Так получается…
Она смотрит Калсе в лицо и видит едва сдерживаемую улыбку.
— Калса!
— Ну, а что?! — хохот. — Я ей ещё не отомстила за тот раз тринадцать лет назад. Это ж надо: разбить бронзовую статую топором, потому что с кем-то повздорила и надо его прибить. Джа, конечно, заслужил крепкого пинка, но храмы мои при чем?
— Она же случайно! И она извинилась, между прочим.
— Так я тоже извинюсь. И тоже между прочим. Пускай они с Джа проводят свои брачные игрища где-то подальше. В облачных дворцах например.
— Не боишься, что отомстит?
— Я на это надеюсь.
Ниаль прячет улыбку на чужом плече, слушает мерное дыхание, закрывает глаза.
С последней войны прошло больше пятидесяти лет, выросло поколение людей, возродились старые культы, зазвучали забытые песни, чародеев стало больше, лекари теперь всюду. Шестнадцать мертвых богов наконец ожили и теперь никакие кандалы законов не сдерживают их силу и влияние. Они снова гостят друг у друга, снова вольны передвигаться по миру, как и когда пожелают, а новые боги пусть и остались на небесных тронах, уже не обладают абсолютной властью.
Но когда война только отгремела и Ниаль со страхом и слезами вглядывалась в кровавый закат, казалось, что не будет ничего: ни колдовства, ни чудовищ, ни демонов, ни старых богов. Казалось: Калсы не будет, и все, что от нее останется — сама Ниаль и ароматный шиповник, больно колющий руки.
Однако Калса вернулась. В ранах и ожогах, в крови и копоти, но живая и гордая, и она смеялась, и пела, и плакала, как все остальные. Райтенери шутила, Джафхедни лечил, Марудани молча дымил трубкой и качал головой, не веря в победу. А победа была. И ночь — тихая и звездная — была тоже. И лимонно-золотой рассвет распростерся знаменем, рассеяв туман и испепелив глупый Закон.
Ниаль вспоминает тот день и крепче прижимается к Калсе. Она, почувствовав лёгкую дрожь под ладонью, мягко касается чужой макушки губами.
Ниаль, резко вскинув лицо, целует ее.
— Голу́бки, вы б ус-с-с-с-спокоилис-с-с-сь. Вам с-с-с-с-скоро в путь. Вещи с-с-с-с-собрать надо.
— Заткнуться тебе надо, Шан, — беззлобно огрызается Калса. — Вещи со вчера собраны. А направление не выбрано. — Посмотрев Ниаль в глаза, говорит: — Выбирай, радость моя. Куда теперь?
И Ниаль выбирает север.