Терракотовое сердце

Калса говорила, что миром правят хитрые и сильные, но Ниаль бесхитростна и слаба, а потому легко вверила себя в руки юноши, назвавшегося Джа. “Как Джайхедни! — воскликнула тогда Ниаль. — Король Воздуха, бог западного ветра…” Пояснения — худший из способов избежать косых взглядов, но откуда это знать ей, жившей в лесу под теплым крылышком Калсы. 

Что крыло у Калсы правда было теплым, она поняла в первый же день, когда отец семейства рявкнул на нее за поклонение старым богам. Ниаль сникла, Джа повел плечами, его сестра опустила голову. И больше тема не поднималась. 

Когда разводили пламя в печи, мачеха Джа напевала старую колыбельную, а Ниаль бросила, не думая о последствиях: “Боги огня не любят колыбельные — их пели мертвым. Лучше что-то веселое, так…” — договорить ей не дал болезненный подзатыльник, отвешенный тяжелой мужской рукой. 

Калса никогда не била. Кричала временами, злилась, фыркала как еж, но не била. А тут — чужой человек. Но Ниаль подумала, что у хозяина дома плохое настроение, и смолчала. 

Молчать она научилась. Как видно, не зря. 

Кроткая девушка чуть младше Ниаль — сестра Джа, тихая и светлокосая — натянула на братика, едва научившегося ходить и оттого испачкавшего всю одежду, свою старую рубаху с витыми узорами на рукавах и вороте. Мачеха выпорола ее ивовыми розгами и заперла в чулане на целый день. Когда Ниаль вступилась, мол, что такого, Марудани вообще в женском теле временами носится, влепила ей пощечину и ушла. 

В первый день все как-то не так сложилось, и о богах земли говорить расхотелось. 

Вспомнились кусочки из пресловутой “Баллады о древнейших из древних”, где автор воспевал силу и славу грозных воителей и воительниц, говорил, как любили они звонкие песни и тихие вечера, как легко сворачивали горы. Вспомнила сказку о мертвой женщине, названной Горной Хозяйкой, и как она, гордячка, не склонила голову перед богами, а они просили прощения, что не спасли ее род. Вспомнила о демоне кузниц, при жизни не пожелавшего отречься от старых богов, сгоревшего в пламени горна, но непокоренном. 

Вспомнила всех упрямцев, о которых Калса говорила с нотками грусти в голосе: жить бы им, да совесть не позволила, сила сгубила. 

Вспомнила и заплакала на льняных простынях. 

Что стало с миром? Почему в сказках и легендах он был жесток, но хоть сколько-нибудь справедлив, грязен от крови, но стоял прямо, а теперь — рябая гниль чужих надежд, мелко перемолотая в жерновах новой веры?

А впрочем, раз старые боги мертвы, кто остановит жернова?

Джа был мил и ласков, утешал, объяснял, что отцовская воля здесь — закон, что сам он отцу подчиняется, что Ниаль теперь тоже должна подчиниться. 

Ниаль спросила: “А есть в городе работа? Для меня?”

Джа опустил глаза и ничего не ответил, а наутро его сестра шепнула Ниаль, что если женщина работает, то это означает, что семья не может ее обеспечить. Ответить “раньше женщины и на войне были, и пророчили в храмах” Ниаль не смогла и не осталось ничего другого, кроме как кивнуть и забыть.

“Ниаль” означает “маленькая свобода”. Из стиха о Джайхедни и одной из его спутниц, которую, как верил поэт, бог любил больше прочих. Та женщина была горда, как море, и красива, как горный хрусталь, с глазами-озерами и голосом, звонче колоколов небесных. Калса говорила, что Джайхедни души в ней не чаял, но сменилась эпоха, и ветер не успел отвести кинжал от шеи. Лучше умереть свободной, чем жить невольницей в собственном доме — так решила Ниаллерин, та, что вечно свободная и вечно птица. А Король Воздуха больше никого так не ценил.

И в смертных женщин не влюблялся. 

Ниаль нового времени заперта в клетке собственных желаний, пришита за крохотные крылья нитями чаяний, горькими обидами, мелким крошевом знаний и колдовства. 

Здесь колдовать то ли можно, то ли нельзя — не разобралась, не подумала спросить: вопросы оборачивались вокруг ее головы раскаленным обручем и больно рушили сказочный мир, где боги и гордецы правят с деревянных тронов.

Сейчас троны златые, как день перед грозой.

***

Ниаль ходит в ветхий храм Джайхедни, который и храмом-то не назвать, раз в неделю: между завтраком и покупкой продуктов. Жрец радуется ей, как солнцу среди зимы, и без страха показывает книги. Лекарские. 

Лечить людей могут только жрецы Короля Воздуха, потому что считаются проклятыми. Не стоит упоминать, как часто к ним наведываются. Не стоит спрашивать, как часто их проклинают. 

— Проклятия, к слову, — наследие старых богов, — скрипит старик, поглаживая седую бородку. — Но кто об этом вспоминает.

Ниаль морщит нос и старательно вникает в суть написанного, но без чуткого — вот уж удивительное открытие — руководства Калсы понимает примерно ничего.

— Можете объяснить? — спрашивает, тыкая пальцем в расплывчатые строчки. 

Жрец, не взглянув даже, мотает головой. 

— Боюсь, что нет, молодая госпожа. Эти записи дошли до меня после смерти наставника, а я не так умен и совсем не талантлив. Не могу их понять.

Ниаль вздыхает, но ничего не говорит. 

Закрывает книгу.

***

Без колдовства, как выяснилось, трудно жить. В лесном доме чары лились вместе с песнями и холодной водой, наполняли комнаты от потолка до пола, резали ткань бытия, точно острые ножницы, и сшивали лоскутья, как тонкие иглы. Ниаль — неумелая чародейка, но пусть зелёное пламя не давалось ей совершенно, бытовая магия плясала в длинных пальцах. 

Она научилась месить тесто, не касаясь его, резать овощи, не тронув нож, ловить звуки посуды, опущенной на стол, и прятать в карман широкой юбки. Она неловко и криво заклинала зверьё, слушала песни ручья и трав, вникала в пересказ событий ночи, когда деревья перешептывались с ветром и остроперыми птицами. Это — то, что Ниаль считала игрой и само собой разумеющимся, — тоже называется колдовством в городе и, как показалось, сильно осуждается. 

Женщин осуждали постоянно, веря, что в них бьётся запретная магия: грозная, рваная, резкая. Ниаль придерживала язык, но хотела — ах, как хотела, аж скрипели зубы, — напомнить всем, что на заре времён именно женщинам боги и богини, умевшие видеть будущее, дали способность прорицания. Ни один поход не начинался без совета предсказательниц, ни одна битва не продолжалась, если на поле появлялась белая фигура. 

Ниаль скучает по чарам. От скуки решает вспомнить, как разводить зелёное пламя. 

Калса говорила: “Зеленое пламя — это всё: изумруды в горах и трава на предгорьях, жизнь в огне и из огня, ветер, тревожащий вереск на краю обрыва, море, ревом своим грозящее Океану, сам Океан — последняя цитадель непокорённых чудищ, их свобода и их тюрьма”. 

Ниаль прижимает ладони к груди, закрывает глаза и думает, думает, думает. Горы, реки, кузницы, воины, колдуны, Призрачный Табун, подчиненный богиней земли и подаренный богу ветра, утопленницы, кружащие над острыми башнями подводных дворцов. Но мысли рвутся и сыплются, точно старая ткань, и ей остаётся собирать хрупкие нити. 

Или прясть свою. 

Ветер — Джайхедни. Воздушный Король в венке из высушенного вереска, ласковый и грозный, свободный, как любовь, и лёгкий, как крыло бабочки. Его невесомый плавный шаг над землёй не способен потревожить даже палый лист, но как этот юноша с глазами, меняющими цвет, взлетал над полем битвы. И как в его руках билось сердце милой, превращенное в зелёное пламя. 

Огонь — Райтенери. Королева Войны, ненавидящая войну. Женщина в широкой рубахе и с солнцем в глазах, похожих на глаза ныне мертвых драконов. Неугасающая жажда жизни, сила и спесь, крепкая рука, держащая меч, обрамлённый зелёным пламенем. 

Вода — Марудани. Господин Морей, истинный Хозяин Океана. Изменчивость и упрямство, хитрость и честность, искренность и маски, надетые на лицо, будто вторая кожа. Первый из ступивших в израненный мир, рождённый желанием освободиться из плена страха, закаленный стремлением разрушить границы и вырваться туда, где можно выдохнуть спокойно. Волны, точащие острые скалы, но не способные погасить зелёное пламя. 

Земля… Ниаль мешкается, перебирая имена, но находит лишь одно: Калса. Пусть будет Калса — та гора, что стала пристанищем для умершей, та опора, что держит дом, та крепость, где можно переждать штурм и высидеть осаду. Если есть колесо судьбы, то Калса — ось, на которой оно вертится. Если есть где-то поле, не дающее урожай, то должны быть босые ноги, имеющие достаточно силы, чтобы пройти его и оставить след из молодых колосьев. Если есть где-то пламя, то оно зелено, как трава в середине мая. 

Ниаль открывает глаза — и на ее ладони трепещет единственное колдовство, вобравшее в себя всю суть старых богов. Оно разгорается ярче, и радость почти затапливает Ниаль, почти же вырывается слезами. 

Почти — да не совсем. 

Потому что дверь в сарай распахивается, падает ведро с водой слышится женский вскрик, мужская ругань и хлесткое, тихое, но такое злое: “А я думал, что ты хорошая”. 

Джа смотрит на нее с болью и укором. Отец семейства хватает подвернувшуюся под руку лопату, женщины закрывают лица руками. 

И Ниаль срывается на бег, но бежать некуда. 

Ее выволакивают за косы, за руки, за платье — голубой лен рвется по швам и в дырах проступает белый узор на белой рубахе. Кричать бесполезно — звук тонет в сонме голосов, брани и испуганных возгласов, стремительно меняющихся на злобные. 

Кричать бесполезно, но Ниаль кричит, пока толпа, полнеющая, как море в прилив, выталкивает ее на площадь, где от алых факелов светло, как на закате. Сентябрь вызревает бойней. Ниаль жалеет, что плохо училась ворожбе. 

Ее бьют, швыряют, топчут — она едва успевает поджать пальцы и закрыть лицо. В голову почти прилетает камень, кто-то больно дёргает ее за волосы и визжит, когда в руках остаётся золотая прядь. 

А должна была серебриться звездным сиянием, если б Ниаль оказалась тем, чем Калса хотела её видеть. 

А должны были все сгореть и иссохнуть в гневе ее и в непокорном колдовстве, если б Ниаль оказалась способнее и терпеливее. 

Но все так, как есть: ночь, толпа, боль, обида, слезы, грязь и кровь на лице. “Ах, какая красивая госпожа!” — говорили они, а теперь несут кипяток, чтоб облить эту красоту. “Ах, какие прекрасные волосы!” — говорили они, а теперь в их руках блестят ножи, чтоб обрезать золото. “Ах, мы так рады, что у нашего сына есть невестушка!” — говорили они, а теперь замахиваются лопатами и топорами. 

И в голове звучит только крик, смешанный с грохотом собственной крови.

— Калса! — хрипит Ниаль, всхлипывая. — Калса, пожалуйста!.. Хотя бы… Хотя бы…

“Хотя бы ты меня не оставляй”. 

Сколько бы это продолжалось, Ниаль не знает и не узнает: земля вздрагивает. Горожане смолкают, пытаясь устоять на ногах, но дрожь не прекращается — усиливается. Ниаль убирает от лица руки, смахивает пряди растрепавшихся волос, поднимает глаза.

В ночи не разобрать теней, но свет разобрать легко. 

На город несётся чистый свет, будто божество спустилось с небес, чтоб покарать жестокость, но Ниаль узнает — по осанке, по странной манере вытягивать одну руку под углом, будто держа что-то тяжёлое, ту, кого знает больше себя. 

Это Калса. 

Она и не она. 

Приближаясь, свет обретает черты высокого человека, стоящего на голове огромного чудовища, способного проглотить всю площадь и не подавиться. 

Люди замирают памятниками самим себе, таращат глаза, не в силах отвести взгляды, их рты приоткрыты, их спесь сошла на нет, и Ниаль наконец может встать на гудящие ноги. 

Чудовище беспрепятственно оказывается в городе, снеся стену, и наконец понятно, что это гигантский змей, один глаз которого не меньше дома. А на голове у него, заставляющего землю содрогаться, прямо и крепко стоит женщина в кожаных латах, с кнутом в одной руке, мечом в ножнах и пятью длинными косами, трепещущим на ветру.

У края площади они останавливаются. Женщина спешивается — и ее шаг, вероятно, еще тяжелее, чем движение змея. Она идёт медленно, чинно, как госпожа, явившаяся устроить трепку нерадивым слугам. Она молчит — и молчит толпа. А Ниаль бросается в ее объятия. 

“Пусть оттолкнет, — думает. — Пусть обругает. Пусть хоть убьет, но лучше она, чем кто-то другой”. 

Но женщина — Калса, от которой пахнет полынью, шиповником и прогретой землей, — кладет руку ей на дрожащие плечи и шепчет: 

— Все хорошо, чудо мое, я с тобой. Я тебя не оставлю. 

Ниаль ревёт, не скрываясь. 

— Прости меня! Прости! Прости! Пожалуйста, прости. Я хочу домой. К тебе. Прости меня. 

К концу ее голос стихает, превращаясь в хрип, и тело медленно расслабляется в крепких объятиях. Дышать становится легче. Жить хочется больше. Отпускать Калсу не хочется совершенно, но она отстраняется, делая ещё один шаг вперёд. 

Толпа отшатывается. 

Калса говорит — и голос ее громче небесных колоколов:

— Вы забыли, как чтить первых богов! Вы забыли наши заветы! Истинно говорю вам: будет расплата, будет бойня и кровь, и ваши новые боги умоются собственным тщеславием. Их поражение прорастает в костях ваших детей хрупкостью и слабостью. 

Горожане затыкают уши, но разве это помогает.

Калса взмахивает кнутом, ставшем многократно длиннее. От удара раскалывается колокол на башне и с грохотом падает на брусчатку. Вскрик, чей-то плачь и снова тишина. 

До первой молнии она длится, эта тишина. Когда небо разрывается белой лентой разряда, кто-то говорит, что бог грозы сейчас покарает жестокую женщину, но Калса вскидывает голову и рявкает:

— Уймись, ничтожный! Твое время ещё придет. 

И нет больше ни молнии, ни грома. Ничего нет, кроме гнева и страха. 

— И раз уж вы совсем ничего не помните, — елейно и зло тянет Калса, — то возьму на себя труд и напомню, что сто лет я, богиня лесов и полей, вторая по рождению, Усмиряющая чудовищ, Бесстрашная и Непокорная, хозяйка всего, что касается земли, не брала с вас дань. Возьму теперь. По юноше за каждое зимнее солнцестояние, по девушке за каждое летнее. 

Она медленно поднимает левую руку, чтоб от земли оторвалось две сотни человек, кричащих и болтающих ногами. 

Кто-то рвется к Калсе, но она отбрасывает неумелого защитника одним взглядом. Кто-то падает на колени, но ей все равно. 

Она внимательно всматривается в лица всех, кто стоит на площади, фыркает, кривя губы, и резко опускает руку. Юноши и девушки, поднятые ею, падают и не могут даже кричать от страха. 

— Живите, несчастные. Но чудеса божественные не смейте трогать. 

Подхватив Ниаль на руки, Калса одним прыжком оказывается на голове чудовища и говорит:

— Давай домой. Спектакль окончен. 

Чудовище отвечает, разворачиваясь:

— Вам всем за твой спектакль влетит по первое число. 

Ниаль узнает голос Шана и сквозь слезы щебечет надорванным голосом:

— Здравствуй, милый. Не признала сразу. 

— Оно и не удивительно, — смеётся Шан, не открывая пасть. — Калса меня уменьшила до невозможного, а теперь увеличила. Но все равно я слишком мал: раньше я мог, вытянувшись во всю длину, достать до небес. 

— Не беспокойся, — хмыкает Калса. — Когда придет время, эта твоя способность будет очень кстати. 

Ниаль встряет, прижимая ладони к жёсткой чешуе:

— Ты совсем не шипишь. Это тоже колдовство? 

— Я так разговаривал до того, как сошёлся с Калсой — и она превратила меня в червя. 

Калса в долгу не остаётся:

— В змея, мой дорогой. Специально для тебя придумала огромную, клыкастую, ядовитую и сильную тварь, ползающую по земле. 

— Вот уж спасибо, госпожа моя. Знал бы, что ты такая щедрая, ни за что не согласился бы с тобой жить. 

— Тогда топился бы в Океане. 

Ниаль снова всхлипывает, принимая к Калсе и поглаживая Шана по огромной голове.

— Я так скучала по вам. Так скучала. 

— А мы-то за тобой как, — говорит за двоих Шан, и Ниаль видит улыбку на губах Калсы. 

Они скучали, но поздно это поняли. 

Как покажет утро, слишком поздно.