Глава 7. Страх
Пожар разгорелся быстро и неудержимо пополз во все стороны. Ниаль упустила момент, когда огонь вышел из-под контроля, если вообще контролю поддавался: где-то вспыхнуло, где-то заалело опасным светом. Вошедшая в маленькое пространство комнатки Калса подняла черные брови и приказала бежать. Калса вообще взялась отдавать приказы: Шану — лежать смирно на плечах, Ниаль — заткнуть рот и нос мокрым платком.
В ночных сорочках по темному лесу — страшно и холодно, но они бежали, пока демоны собирались вокруг них неровным строем, разношерстной толпой, готовой разорвать на части.
Если бы не побег, Ниаль испугалась бы, но пугаться было уже поздно.
Пламя взвилось под небеса солнечными столпами, обагрило спокойную луну яростной силой. Пламя металось, Калса велела бежать, на ходу выстраивая защитные сети колдовского золота.
Золото рвалось и сыпалось на сожженные травы искрами чистого света, а пожар терзал душу леса, дробил на пепельные клочки.
Теперь Ниаль покорно стоит у кромки воды, жмется к сосне на другом берегу ручья, а Калса машет руками, складывая дрожащие пальцы в нужные знаки. По дороге сюда, в условную безопасность, Ниаль успела рассказать: она хотела тайком создать огонь, который горел бы, а не брызгал холодным светом, но зеленое пламя не давалось.
Обычное, вот, далось.
Калса ничего не сказала, только нахмурила брови, сжала губы. Ниаль поняла, так выглядит настоящий гнев колдуньи, чьи владения превращаются в угли на ее глазах. Поняла, а сделать что-то, чтоб гнев смягчить, не смогла.
Вообще ничего не смогла, как не может и теперь.
Смотрит, как рвутся одна за одной золотые сети, как полупрозрачная стена колдовства, исписанная рунами и забытыми знаками, рассыпается вдребезги, точно большое зеркало, не выдержавшее удара. За ее подол цепляются мелкие духи, заглядывают в глаза, безмолвно прося помочь их госпоже.
Старый демон, шипя и визжа, баюкает обожженную руку и причитает:
— Хозяйка не любит огонь, а ты что же? Убить ее хотела? Убила бы по-другому, зачем лес трогать?
Ниаль хочет ответить, что убивать и вредить не мыслила, но Шан вмешивается раньше:
— Придержи язык, ш-ш-ш-ш-ш-ш! На кого пас-с-с-с-с-сть открыл?!
И рот демона закрывается, не выпуская больше ни слова.
Калса стоит по щиколотку в воде. Волосы разметались по плечам, и свет огня выкрасил их в цвет войны и крови, выжег спокойствие, как выжег и красоту раскидистых деревьев, лишив их листвы и плодов.
Сильные руки Калсы опускаются с каждым новым заклинанием, пальцы сводит судорогами, спина прогибается: еще немного — и Калса упадет на колени, признавая поражение.
Она сооружает последнюю стену — широкую и длинную — отделяя деревья, сплетенные ветвями над разными берегами ручья.
И вот теперь Ниаль понимает, что больше ничего нельзя сделать.
***
Когда Калса оборачивается, огонь уже не остановить, да она и не могла бы. Пусть Райтенери ей покорна и ею любима, стихия любит только своих, а “своей” Калса никогда не была. Стена, возведенная ей, даст время, но не спасет ничего, что не может бежать.
Демоны ждут от нее чуда, Ниаль ждет прощения, и только Шан, знающий ее почти всю жизнь, не ждет ничего — ровно столько, сколько она может дать.
Плеск воды, когда она идет, не слышен за скорбным плачем умирающих деревьев, слезы лишают глаза человечности, и Калса смотрит этими глазами на Ниаль, пытаясь увидеть хоть немного того, что не сможет убить.
Видит.
Демоны ждут чуда, но чудо само сотворило беду, взрастило ее нетвердой рукой и развернуло в настоящее горе. А Калса…
Что Калса?
Что может та, кому подвластна земля, но не пламя?
“Я камень, — думает Калса в растянутое мгновение молчания. — Я камень и я не расплавлюсь, но они — мои дикие травы и могут сгореть”.
Осознание отдается болью в сердце, заставляет пропустить глухой удар — кажется, что в самые ребра. Если бы могла, Калса вынула бы этот чертов орган, подняла бы над головой и бросила бы в пожар, чтоб он унялся. Но она не может. Но пожар не уймется.
Ниаль хотела поскорее исполнить пророчество, но какой дурак будет верить пророчествам Райтенери.
— Ее предсказания изменчивы, — шелестит, отводя взгляд. — Не лживы. Что бы она тебе не сказала — ты сделала не так. Другой огонь нужно было взрастить. Другой. Все не то, чем кажется. Все не то... Не то…
Плакать по-настоящему нет сил и гордость не позволяет, но дрожащий голос выставил чувства напоказ, как товар на ярмарке. Вот, смотрите, это — бессилие, это — кривое подобие раскаяния, это — самая настоящая, неподдельная скорбь. Заклятый огонь неподвластен Калсе, обычный — и тот иногда показывает характер, обжигая руки.
— Надеюсь, ты уяснила урок, — шепотом между треска горящего дерева.
Ниаль кивает и Калса отражает ее кивок. Приказывает всем бежать дальше, но стена разлетается витражным стеклом раньше, чем с губ спархивают слова. И крона низенькой сосны вспыхивает первой.
Бежать некуда и поздно. Ручей — их последняя надежда, защита от огня, даровання Хозяином Воды. Хоть бы он не разозлился, не счел осквернением, хоть бы бог ручьев не воспылал праведным гневом — еще один пожар Калса не выдержит.
С сосны пламя перебрасывается на клен, с клена прыгает игривым тигром на дуб, ясень, иву, льющую слезы вместо Калсы, вместе с духами, склонившимися к тонкой ленточке воды. Кто-то в отчаянии брызгает на прибрежный рогоз, кто-то омывает лицо, кто-то баюкает раненые конечности. Последних Калса подзывает к себе и лечит, не сумев защитить, но в их глазах ни тени упрека — спокойное принятие.
Когда все духи собираются в ручье и Ниаль начинает рыдать, подстрекая остальных к истерике, пламя проносится вдоль берега, останавливается между тонкими стрелами обугленного тростника.
Калса вскидывает руку отбить бесконечные языки огня, но, присмотревшись, опускает.
Пламя, замерев на мгновение, вытягивается, вычерчивает кровавым светом высокую фигуру.
— Тена, — выдыхает Калса, стирая с лица слезы.
— Прости, что поздно, — говорит вместо приветствия, уже окончательно возвращая себе привычный облик. — Была далеко. Не сразу почувствовала.
Калса поджимает губы, борясь с желанием броситься в объятия и, может, убить от избытка чувств.
— Ничего, — получается сдавленно. — Поможешь?
Тена оборачивается так резко, что рыжие локоны взлетают над плечами.
— Нет, черт возьми, рядом постою, поплачу. Я ж для этого прилетела.
Она внимательно всматривается в огонь, щурит красивые глаза, трогает накаленный воздух перед собой, будто проверяя прочность. Качает головой, понимая, что дело дрянь, и отдает команду:
— Плети защитную сеть над ручьем. Над той его частью, что занята вами. И не пугайся, — сокращает расстояние, заходя в воду — Калса знает, что Райтенери этого не любит, — берет ее руки в свои. — Не пугайся, но мне придется создать большую стену огня. Сжечь кислород. Стена будет моя — полностью подконтрольная. Я потяну ее через лес, не сжигая ничего нового. По углям пройдете спокойно, когда немного остынут — это быстро, я устрою. С тебя — защитная сеть над ручьем. Поняла?
Калса кивает, полностью вверяя их судьбы в крепкие руки и горячую голову. Сдерживается, чтобы не поцеловать узловатые пальцы: рано еще, ничего Райтенери пока не сделала, не оценит.
Сеть сплетается так быстро, как только возможно. Калса и Тена обмениваются взглядами, вздохами, тишиной.
А потом Тена колдует.
Давно не было так, чтобы Тена прикладывала усилия, но сейчас доводится. Выйдя на берег, она раскидывает руки в стороны, напрягается, как готовая к прыжку большая кошка, собирает песню ветра, тонкими линиями потянувшуюся к ней, дрожь земли, аккуратно подогнанную Калсой под чужое тело, и свою магию, безудержную и непокорную, непредсказуемую и лихую, как сама Райтенери.
Сила первой богини огня не знает границ, не видит их, не замечает, но здесь и сейчас Тена пытается охватить ровно столько пространства, сколько уже охватил учиненный нетвердой рукой пожар. Она трепетно выстраивает рамки, в которые впишет заклинание, выверяет каждое движение до самого крохотного жеста.
Но это лишь мгновение, разбитое Калсой на кусочки.
Мгновение, за которое по оба берега ручья вырастают огненные стены.
Одна стена, та, что позади сбитых в кучку демонов, поглощает пламя быстро, но вторая двигается тяжело и долго, борясь с разгулявшимся пожаром. Райтенери смахивает со лба выступивший пот, мечется взглядом, цепляясь то за непогашенные искры, которые приказывает залить побыстрее водой, то за тлеющие угли, которые сама же и топчет.
Демоны покидают пределы защитной сети, чтоб исполнить приказы, а Калса, получив подобие передышки, садится на дно ручья, поддерживая барьер. Ниаль касается ее плеча не ладонью даже — дрожью пальцев, но Калса сбрасывает призрачное прикосновение, точно надоедливого жука, прицепившегося к тонкому льну.
— Не трогай меня, — на выдохе, без эмоций. — Просто не трогай. У меня даже злиться сил нет.
Кажется, Ниаль кивает. Отходит на безопасное расстояние. На колени ложится Шан, будто кот, нашкодивший и просящий прощения.
— Вс-с-с-се уже наладилос-с-с-с-сь. Райтенери…
— А если бы не она? — перебивает Калса.
И на это Шану нечего ответить. Он замолкает, вливая в Калсу бьющуюся в нем магию, трется о живот большой головой.
Тена двигает свое пламя против заклятого Ниаль, рычит от гнева, когда стены замирают друг напротив друга, не желая уступать. Тена и уступать — смешно до колик, если б Калса была способна сейчас смеяться.
Это похоже на войну: нападающая сторона уперлась амбициями в чужую землю, защищающая — вгрызается зубами в каждый метр, не отступая ни на шаг, предпочитая терять воинов, но не отдать дом. Райтенери пока не чувствует хруста зубов, но треск камней ей слышен. Искры волшбы взлетают под небо червленым золотом, оседают в угли, жалят остатки пожара, убивая его, не позволяя вспыхнуть снова.
Терпение — вот слабое место богов огня. Терпения у них до смешного мало.
И Тена взрывается:
— Да катись оно все!
Сводит руки вместе, хлопок — звук набата, дающего фору, чтоб убраться прочь. Калса успевает натянуть сеть, приготовиться ко взрыву, подозвать демонов, отошедших поближе к берегу.
И ночь превращается в день от слепящего света.
Сила первой богини огня не знает границ, и, сжатая в рамки, обязательно за них выходит. Пламя Райтенери озаряет уставшие лица, срывается стаей гончих, чтоб выгрызть из пожара сердце, но до сердца еще нужно добраться, и дорога — угольная пустошь, неоспоримый символ победы божества над любым чудом.
Пусть и златокосым, пусть неловким.
Пусть совершенно живым.
Умирая, огонь Ниаль визжит и брызжет, как капля воды в горячем масле, но Райтенери безжалостна и сильна.
И пожар оставляет за собой только пепел, летним снегом кружащийся над головами.
Тена стоит на берегу: несокрушимая, непокорная. Неудержимая. Еще немного — и новое пламя разгорится от ее злости: так искрит вокруг воздух, не давая улечься вихрю чар. Но Тена сжимает гнев в кулак, разворачивается на пятках, чтоб, перетерпев нелюбовь к воде, заключить Калсу в объятия.
Калсе с ней спокойно, хотя тот же огонь — легкая волна волос щекочет лицо — и сила, во много раз превосходящая силу неумелого колдовства Ниаль, тот же запах гари. Но с Теной тепло и мирно, потому что крепкие руки не дают ничему извне коснутся Калсы, потому что волшба богини — не кривая прорезь в пространстве, слабо напоминающая трещину в хаос.
— Не бойся. Все в порядке, — шепчет, целуя макушку. — Ты хорошо держалась.
Калса фыркает:
— Паршиво я держалась, ни черта не смогла.
— Смогла. Укротить такой пожар даже у меня не получилось. Божественная — в зародыше, но все же — магия не любит чужое вмешательство. Ни жил сердечных, ни слабого места, ни ниточек, чтобы дергать — ничего не было. Твои сети сгорали, потому что огонь все убивает, если нет контроля. А контроля не было.
— Если бы я не была такой трусливой…
— Если бы ты не была такой сильной, — парирует Тена, не дав договорить, — все бы сгорели раньше, чем я пришла.
— Камень не горит, — хмыкает Калса, окончательно расслабляясь.
Тена дергает ее за прядь волос, смеется — Калса чувствует смех на уровне собственного сердца. Глаза печет от сухого воздуха, непролитых толком слез и усталости. Хочется спать.
— Отдыхай. Тебе еще лес восстанавливать. Дом ваш я кое-как отстроила, но сама понимаешь, земля — не моя стихия.
Калса сопровождает кивок неразборчивым бормотанием, опускает голову на чужое плечо и обещает себе просто долгое моргание — не сон.
Но Тена гладит ее по волосам, и спокойствие окутывает мягким покрывалом.
— Отдыхай, — повторяет Тена.
И Калса ей подчиняется по привычке. Успевает только проронить мягкое “Ниаль”, прежде чем окончательно провалиться в тихую темноту.
***
Калса засыпает, а Тена поднимает злые глаза. Смотрит оценивающе — и по позвоночнику у Ниаль ползет липкий страх.
Тена кривит губы в усмешке, хмурит почти красные брови.
— Жутковато, да?
Ниаль сглатывает.
— А вот теперь представь, каково Калсе. Она огня боится, наверное, с первого дня жизни. И боится не даром: он не подчиняется никому, даже Хозяину Воды, а он первый бог, явившийся на свет, и единственный, кто владеет океаном — куском хаоса в наведенном порядке.
— Я следовала вашему совету, — бормочет Ниаль тонким голоском.
— Не помню, чтобы я советовала сжигать к чертям лес. Ты видела ее руки? — Она поднимает ладонь Калсы, показывает Ниаль. — Подойди и посмотри. Подойди, я сказала, и посмотри!
Ниаль подчиняется, хлюпает по воде, оттягивая момент.
Наклонившись, едва не вскрикивает, но вовремя закрывает руками рот. В ее глазах Райтенери читает страх — почти животный, давно забытый в новом мире, но тянущийся ниткой из старых времен. Говорит:
— Они обожжены до костей. Потому что заклятый огонь — мерзость редкостная, рвет и мечет все, чего касается, а касается он многого. И ему плевать, богиня перед ним, колдунья, ребенок, зверь или демон: сожрет, не подавится. Единственные, кого не тронет — божество огня и тот, кто его заклял. А теперь скажи, тебя он хоть раз зацепил?
Ниаль мотает головой. Тена рявкает:
— Отвечай!
— Нет! Нет, не зацепил!
— Тогда какого ты не вытаскивала из огня духов? М? Почему позволила это делать Калсе?
— Я не знала…
— Громче!
— Не знала! Я не знала, как это работает.
Тена сжимает зубы, усмехается краем рта. Да, без Калсы Ниаль чувствует себя мышью перед голодной кошкой, но Тена того и добивается. Тянет слова:
— Теперь возвращаемся к моему “совету”, — последнее произносит почти по слогам. — Если ты ничегошеньки не знала, почему наколдовала без присмотра опасное пламя и выжгла половину леса? И половину — потому что ручей оказался очень кстати ровно посередине.
На это у Ниаль нет ответа. Она опускает глаза. Роняя слезы, произносит:
— Простите… Я не хотела…
Они молчат. Лес молчит тоже, скорбно понурив ветки и травы. Кружится пепел, тает в темноте остывших углей, и ночь, наконец, становится спокойной — не замершей в тревожном ожидании, но сонной и ленной, какой ей и положено быть.
Шан трогает Тену хвостом, толкается головой в бедро.
— Пойдемте уже. Нам нужно отдохнуть.
Тена поднимается вместе с Калсой на руках, трется носом о ее макушку, целует в лоб. У Ниаль заходится сердце, но это, верно, от пережитого ужаса — так она говорит сама себе, тихо плетясь за грозной воительницей, спасшей их.
И на душе донельзя паршиво. Как, впрочем, и должно быть.