Терракотовое сердце

Прошло три дня, а Калса старательно игнорировала Ниаль, бросая слова как подачки бродячей собаке. Она ограничивалась скупыми кивками вместо приветствия, быстрыми взглядами сверху вниз, односложными ответами на прямые вопросы и гнетущим молчанием — на заковыристые и требующие долгих рассуждений. 

Ниаль это раздражало и расстраивало. Как назло, Шан всюду таскался за Калсой. Когда колдунья уходила восстанавливать сожженный лес, он полз за ней, не требуя, как раньше, усадить на плечи. 

Дом казался пустым и грозным. Разросшаяся во все стороны под странными углами постройка душила толстыми стенами и полумраком: а когда-то Ниаль чувствовала себя здесь безопасно. Опаленные кровати восстановила Райтенери, перешагнув порог и удивившись, что ее колдовство от ручья не дотянулось. Шан позже расщедрился на объяснение: это потому, что огонь Ниаль был без жил, тянущихся нитями кукловода от очага-сердца до лепестков-щупалец, и Райтенери не могла остановить его так просто. Ниаль услышала в его словах ядовитое “не привыкло лучшее оружие Небес прикладывать усилия”. 

Очнувшаяся наутро Калса принялась творить чары над шкафами, обглоданными пламенем стенами, сундуками, окнами с налипшей чернотой сажи. В тот день она выдавила из себя развернутый ответ — если б Ниаль знала, что больше такой блажи не будет, впитывала бы звуки с трепетом, а не скучающим равнодушием. 

Тогда Ниаль спросила, почему книги целы. 

— Я думала, в заклятом огне все сгорело, — добавила, лениво ведя пальцем по столу. 

— Не все, — прошелестела Калса. — То, на чем есть божественная кровь, не горит, не тонет, не рвется, не старится.

Ниаль подняла глаза. 

— Боги тебя так сильно ценят, что дали свою кровь, чтоб окропить книги?

— Да, что-то вроде того.

И больше — ни слога до вечера. Кивки, отмашки, вздохи — что угодно, но не слова. Шан говорил чуть больше, но тоже чаще отмалчивался, делая вид, что Ниаль просто не существует. 

Сворачивается в вечер третий день, в закате тонет силуэт возвращающейся Калсы, теряет терпение Ниаль. 

Она стоит в пороге и хмурится, готовясь разразиться бранью, но сникает, когда Калса опирается о покосившийся забор. Несовершенство ограды ее заметно расстраивает, но она лишь качает головой и ступает босыми ногами во двор. 

— Калса! — Ниаль находит в себе силы кричать. — Хватит делать вид, что я — пустое место! Я не хотела сжигать лес! Слышишь? Не хотела! Почему ты…

Голос срывается, слезы, все это время стоявшие в глазах, скатываются по щекам, щиплют кожу. Ниаль решает закончить монолог на тонкой ноте умышленной недоговоренности и постыдной потерянности, но Калса вздыхает и требует:

— Продолжай. Почему я — что?

— Почему ты меня так наказываешь?.. — она выделяет “так” и, кажется, именно здесь запал скручивается в обиду — горько-соленую и душащую, как разозлившийся Шан. 

— Я никого не наказываю, — Калса отрезает, словно тупыми ножницами кусок джута, и скрывается за углом дома. 

За домом — угольные остатки сада, робкое покачивание совсем юных деревьев, с трудом и трепетом восстановленных сегодня утром. Ещё много работы: шиповник упрямо отказывался возвращаться под тень крыши и свет солнца, целебные травы умерли будто бы окончательно, кусты калины и смородины едва ли пустили листья. 

Ниаль шмыгает носом и плюхается на крыльцо. Подтягивает под себя ноги, утыкается лбом в согнутые колени, плачет.

Обидно. Досадно. Не ладно. 

Ей совершенно не понять Калсу с ее придирками, жестоким молчанием и отношением к лесу — намного более трепетным, чем к Ниаль. Лесу все равно, что он сожжен: без вмешательства Калсы, он как-нибудь сам за год, два, три, десять разрастется ещё краше и зеленее, или станет широким полем с колосьями ржи, или вытянется долгой степью с красными каплями маков в желтизне сухостоя. Совершенно не обязательно колдунье шататься с утра до ночи и волшбой творить то, что природа сотворит сама. Не зря ж есть старая богиня. А впрочем, вспомнила Ниаль, она мертвая, и теперь кто-то из новых богов поставит на месте пожарища каменный город с острыми шпилями, звонкими колоколами и величественными храмами. 

Задумалась — и успокоилась. И только с третьего отклика заметила тревожно-злого Шана. 

— С-с-с-с-с-совес-с-сти тебе не хватает. Пос-с-с-с-стыдилась бы трогать ее. Знаеш-ш-ш-шь, как трудно ей колдовать над этими огарками? Не знаеш-ш-ш-шь, глупая, ничегош-ш-ш-ш-шеньки. Так хоть не лезь. 

Шан уползат, точно ничего и не сказал. Ниаль ещё долго смотрит на меркнущую линию горизонта, несколько раз рвано вдыхает и выдыхает, шмыгает носом. 

Ей решительно не нравится происходящее: Калса ведет себя отвратительно, Шан ей подыгрывает, а Ниаль, оставленная на целые дни одна в доме, сидит, как царевна в башне, и ждет милости драконьей или рыцарского спасения. Ждать ей уже не хочется. 

Вспоминается город, в котором легче дышать, его запруженные улицы, лабиринты проходов, храмы и рынки, купола соборов и колокольный звон. Ниаль думает, что за каменными стенами и железными воротами, зубьями вгрызшимися в землю, ей стало бы намного приятнее и проще, но невидимая цепь не дает бросить все прямо сейчас. “Подожду до утра”, — говорит она себе, поднимаясь и отряхивая льняное платье. Утром, может быть, Калса остынет наконец, переварив неоправданную обиду. 

Но утром Калса уходит снова, едва разлил пепельный пурпур рассвет, а Ниаль снова сидит в доме. Душевная горечь льется слезами до тех пор, пока в дверь не стучат — робко и тихо, как если бы боялись того, кто эту дверь откроет. 

Ниаль встречается взглядом с зелеными глазами девочки лет десяти. У девочки две русые косы, бурое платье из плотного льна, серая от пыли рубаха и улыбка от уха до уха. Девочка говорит:

— Здравствуй, госпожа.

Ниаль ей кивает, в немом вопросе поднимает светлые брови.

Гостей она сегодня не ждет. Вообще никогда не ждет, но в отсутствие Калсы — особенно. Кажется: к самой Ниаль может прийти только беда или тот, кто ее обязательно принесет, но девочка бедой не выглядит. Она спрашивает:

— Здесь живет чародейка? 

Ниаль кивает, не пропуская в дом. 

На духа девочка не похожа: обычная крестьянская дочь, может, дочь торговца, служанки или швеи, но вполне живая, с розовыми щеками и восторженным взглядом. 

— А где она? Или это ты? — она старательно пытается рассмотреть через плечо Ниаль обустройство дома, вероятно, желая выцепить хоть тень той чародейки, которую ищет. Не найдя, продолжает: — Матушка заболела. Велела сходить сюда за волшебным снадобьем.

— Откуда ты знаешь, что здесь живет… — Мнется, размышляя, как бы представить Калсу. Выбирает уже знакомое: — Чародейка. 

— А вот знаю, — и улыбается еще шире. — Можно ее здесь подождать?

— Жди, — разрешает Ниаль. — Дать тебе воды?

Девочка кивает, усаживаясь на крыльцо. 

Ниаль выносит две чаши воды, одну протягивает девочке. вторую держит в руках. Усевшись рядом, отставляет в сторону, где пока еще тень, но совсем скоро, через несколько глупых историй от девочки будет свет полуденного солнца. 

Девочка без умолку рассказывает о себе, о матери — вдове гвардейца — о братьях и сестрах, в которых сложно не запутаться постороннему, об играх и новостях из города. Она легко подхватывает одну тему и та еще легче перетекает в другую, цепляется за третью и четвертую, не требуя ни вопросов, ни интереса. Но интерес в Ниаль все же просыпается: если девочка когда-нибудь научится писать, из нее выйдет хорошая сказочница, уж так красиво, не по возрасту, она подбирает слова. 

— О! Это чародейка! — прерывает она сама себя. 

Ниаль, болтая в чаше уже горячую воду, с усмешкой спрашивает:

— Откуда ты все знаешь? 

Девочка ведет плечом.

— Да что ж тут знать? Кто еще пойдет сюда со змеем на руках?

И то верно.

Ниаль ожидает, что Калса, лишь взглянув на незваную гостью, поймет и ее просьбу, и как бы эту просьбу поскорее исполнить, но, как становится понятно, Калса снова поступает иначе. 

Она долго и пристально всматривается в хорошенькое лицо, щурится, будто пытаясь что-то вспомнить, а потом говорит совершенно не то, что можно было предположить:

— Ну и к чему весь этот маскарад? 

Девочка без удивления разводит руками, не спеша вставать перед старшей. 

— А как еще не испугать?

Калса согласно кивает и требует:

— Сворачивай театр. Не могу на тебя такого смотреть.

А Ниаль уже не может удивляться. 

***

Встретить его — не неожиданность, но закономерность. Не знала б о делах, возмутилась бы, что опоздал, но Калса знает. 

Девочка ловко спрыгивает с крыльца, в прыжке же сбрасывая длину и золото кос: волосы растекаются мутной темнотой штормового моря по плечам чуть ниже ключиц. Пока он ворожит, Калса успевает подумать: как он впихивает всю свою мощь в маленькие тела детей, куда девает громадину силы и как заковывает непокорность в узкие рамки новых нравов. 

Он вытягивается, становясь ростом с Калсу — а был Ниаль едва ли по плечо. Юбка становится штанами, отдаленно напоминая те, что носят моряки, рубаха из девичьей с тонкими лентами кружев превращается в мужскую, слишком широкую для худого пока что тела. Кожа бледнеет, наливается утопленической синевой, плечи — шире, руки — крепче, и через несколько нервных взглядов Ниаль маленькая гостья оборачивается высоким и сильным мужчиной, которого впору то ли в гроб класть, то ли на корабль ставить — капитаном, само собой. 

А Калсе впору склонять голову, почтительно проговаривая:

— Старший, добро пожаловать. 

— Да вот, —со смешком и легким кивком отвечает он, — пожаловал. Наверное, единственный, кто без вестей, а из простого любопытства. Хорошо ты научила свое чудо, моя непокорная, в дом незнакомых не впускает. 

— Ибо не справится.

— Это ты так думаешь. Слышал, на днях она здорово тебя напугала. 

— Не меня одну. 

— Да, точно, еще Райтенери. Я даже забыл, что богиню огня можно напугать огнем. 

Калса нервно кривит губы.

Он не приходит просто так. Никогда не приходит. 

Океан слишком изменчив: не пожелавшие жить по правилам чудовища и демоны вечно грызутся среди волн, и штормы не стихают, и вода бурлит, и до морей долетает грохот нестихающих войн за престол, принадлежащий лишь одному, добровольно его отдавшему. 

Первый бог, Хозяин Воды, повелитель морей и тот, кто владеет Океаном, оплотом хаоса в мире порядка. 

— Марудáни, не поверю, что ты нагрянул ради праздной беседы. 

В его темных глазах Калса с трудом угадывает синеву и зелень, муть ила и высохшие на берегу водоросли. Видит в них тревоги прошедших эпох и мрак едва сотворенного мира, но гнева и разочарования не находит. И успокаивается. 

Когда Марудани делает несколько шагов вперед, Калса опускает глаза, будто провинившийся ребенок. Поднимает, когда тяжелая рука опускается ей на макушку. 

— Успокойся, — выдохом на улыбке, — я ненадолго и действительно не по делу. Тебе уже двое все рассказали, незачем повторять. И я уверен, что восстановление леса отняло у тебя те силы, которые ты могла бы потратить на препирательства о серьезном. Так что, — он разводит руками, — обойдемся препирательствами о чем-то поинтереснее и попроще. 

Калса хмыкает.

— Справедливо. 

Лес колышется над их головами, Ниаль жмется к дверному косяку, Шан притворяется трупом удава, спрятав голову в копне кудрей Калсы. Марудани, очевидно, сочтя картину забавной, спешит сделать ее еще забавнее, ткнув Шана в мягкое тело. 

— Добрый день, уважаемый. Как вам погода?

Шан показывает морду и, если бы мог улыбаться, выражение считалось бы улыбкой.

— Добрый день, гос-с-с-с-с-с-сподин. Не с-с-с-с-с-смею жаловатьс-с-с-с-с-ся. 

— Какой ты вежливый! — хохочет Марудани. — А драгоценная сестрица жаловалась, что с ней ты неприветлив. 

— С-с-с-с-с ваш-ш-ш-ш-шей с-с-с-с-с-сес-с-с-с-стрицей у нас-с-с-с-с-с с-с-с-с-с-с-старые с-с-с-с-с-счеты. 

Калса закатывает глаза.

— Прошу тебя, не говори с ним. Тебе Шан не смеет не ответить, но когда нервничает, его шипение вынести совершенно невозможно. Пожалей мои уши. 

— Ах, моя непокорная, — тянет Марудани, величественно вскидывая подбородок, — болтать с Шаном — отдельный вид удовольствия. Хотя бы потому, что он говорит то, чего ты не скажешь, и этим действует тебе на нервы. А когда тебе действуют на нервы, ты сбрасываешь каменную маску. Как я могу не воспользоваться шансом увидеть твое истинное лицо?

— Во многом я с Шаном не согласна. 

— Во многом, да не во всем. 

В этом весь Марудани: приспосабливаться, выбирать лучшую стратегию, обыгрывать противников на их же поле, выворачивать чужую силу себе в пользу. Сколько бы Калса не юлила словами, пытаясь змеей выкрутиться из силков бога воды, окажется, что змея здесь совершенно не она, а силки-то на деле — ее собственные.

— Может, отойдем? — предлагает Калса, искоса глянув на Ниаль, замершую на крыльце. 

Марудани непонимающе вскидывает брови, жмет широкими плечами.

— Зачем же? Мне и здесь хорошо. А девочке будет полезно знать, насколько мы вами восхищаемся. 

Кто эти “мы” догадаться просто: боги уже обили порог лесного домика, поглазели на сотворенное Калсой существо. 

Калса бросает в сторону:

— Нечему здесь восхищаться. 

Марудани щелкает языком.

— Разве? Я думаю иначе. Девочка явно сильнее обычных чародеек — а они, как тебе известно, неоспоримое чудо природы. Девочка почти равна богам, не дотягивает до них самую малость, но все же. 

— Все же, — перебивает Калса, — она не совершенна. 

— А-а-а, — Марудани слегка приподнимает голову и смотрит будто бы сверху, — старая песня. Калса и ее недовольство собственными силами. Плавали, знаем. 

Между ними немая пауза, растянутая струной прогнившей лютни. Калса хватается за брошенное вскользь “песня” и крутит в голове забытый людьми мотив. “Баллада о древнейших из древних”, наследие мертвой эпохи, в прахе которой погребено величие старых богов, но пока они были, был и поэт. 

И было слово.

Бесконечный. 

Конца нет. 

Тогда еще никто не знал, что Океан будет отрезан от человеческого мира и отдан мятежным духам, что Марудани сам себя запрет в море и будет доволен этим, что единственное, чему правда не случиться — завоевание Небес мертвыми богами, земными богами. 

Калса помнит, что отрывки о первом из первых звучали громче колокольного звона, ибо пелись множеством голосов, что слава о Марудани гремела над полями, где билась Тена, тянулась в свисте кнута в крепких руках богини лесов и полей, текла в реках, рвущихся с гор Короля Воздуха. Так уж вышло, что Хозяин Воды выбирал из трех вариантов победы тот, что нравился ему больше, и потому казалось, что сам он бесконечен в проявлении себя. 

Бесконечен, как простертый за землей Океан, как хаос, разрушитель порядка и его слуга. 

Марудани опускает ладонь — холодную и большую, как молот, — Калсе на плечо, смотрит в глаза и улыбается синими губами утопленника. 

— Ниаль идеальна. 

Калса мотает головой. Для нее Ниаль — глупое напоминание об ошибке, к которому, вопреки ожиданиям, случилось привязаться, но Марудани выдыхает лёгким смешком, обрезая возможность воспротивиться вслух. 

Он берет руки Ниаль в свои, гладит тыльную сторону ладоней. 

— Скажи, Ниаль, — бархатно проговаривает он, — какой рукой ты держишь ложку? — Ниаль поднимает правую, Марудани кивает. — А пишешь? — жест тот же. — А причесываешься? 

— Ну и зачем все это? — не выдерживает Калса, в пару шагов оказываясь ровно между ними, будто собираясь разбить скрепленный спор. 

Марудани снова обезоруживающе улыбается, показывает Калсе белые руки, ею же сотворенные. 

— Посмотри: правая больше левой — это закономерно и справедливо. И это неидеально. Точнее, это не тот идеал, к которому ты стремилась. 

Калса отводит взгляд. 

Марудани — мудрейший и сильнейший, и Калса не смеет с ним не считаться, даже если не слишком понимает ход мыслей. 

— Когда я был юн и глуп, — начинает он, не скрывая смешинок в низком голосе, — я стремился создавать идеальные тела. Каждое было безупречно: волосок к волоску, мышца к мышце, кости и суставы — и те выверял. Достигал полной симметрии и цветовой гармонии, рассуждая просто: если мне дано право лепить из себя что угодно, я должен лепить произведения искусства. Но со временем я понял: идеальность есть фальшь, кривое зеркало настоящей жизни. Она отпугивает людей, как может отпугивать неизвестное, непонятное, ложное. И я принял истинную форму, не лишенную изъянов...

— Каких это? — игриво спрашивает Калса. 

Марудани разводит руки в стороны, наконец отпустив Ниаль, улыбаясь, не размыкая синих губ. 

— Я слишком большой. И не припоминай Райтенери: у этой бестии свои представления о размерах. 

Калса прыскает смешком, Марудани щурится, Ниаль бросает на них непонимающие взгляды. 

— Так вот, — он прокашливается, ерошит волосы, — с тех пор завел правило: если хочу кого-то напугать, принимаю идеальный облик. Чем больше смотришь — тем страшнее становится. 

— А с твоей любовью говорить...

Они снова смеются. Вчетвером. 

Шан совсем скоро засыпает на руках Марудани и совершенно недовольно шипит, когда его аккуратно перекладывают на плечи Калсы. Марудани же, после чая, символического ужина и множества старых историй, снова превращается в русокосую девочку и спешит откланяться. Ниаль уговаривает его остаться, но он смотрит на Калсу, на небо, усыпанное бисером звезд, и мотает головой. Ниаль только спустя время узнает причину, но сейчас лишь разочарованно вздыхает и идет провожать. 

Гость — гостья? — оставляет их в полночь.