Терракотовое сердце

Закат почти готов разгореться, ужин только поставлен в печь. Ниаль вытирает руки о белый фартук, смотрит в окно и щурится, как если бы пыталась разглядеть очертания размытой буквы. 

Буква оказывается человеком. 

Его длинная тень раскраивает широкую тропу надвое, голова светится медным ореолом, и весь этот человек — скрытая угроза и непоколебимая прямота. Ниаль ежится, окликает Калсу, отошедшую к ручью, но Калса молчит, а человек приближается к их странному домику. 

Огонь в печи разгорается ярче, плюется цветными искрами, не то норовя сжечь их ужин, не то желая прыгнуть в руки, но Ниаль не так глупа — и прячет ладони за спиной. 

Человек — Ниаль уверена, что это молодой воин, высокий мужчина с широкими плечами — замирает в нескольких метрах от дома, оглядывается — заходящее солнце красит кровавыми золотом его орлиный профиль, очерчивает мощную челюсть робкой линией. Он красив, думает Ниаль. И, наверное, должен понравиться Калсе. 

Хлопает себя по щекам, вспыхнувшим в одно мгновение. Злится. 

Слишком много размышляет о Калсе и тех, кто ей нравится, бесконечно сравнивает себя со всеми подряд, расстраивается без причины. Хотя причина, конечно же, есть: Ниаль — нелепо сшитое платье, неудачный крой и ткань неудачная, ей не тягаться ни с легким Джа, Королем Воздуха, ни с этим воином, высоким и статным, в рубахе цвета сопревшей травы. 

Воин поворачивает голову. Смотрит на Ниаль в упор, и она отшатывается, едва не сбивая с полки посуду. 

Огонь опять вспыхивает, опять танцует в печи, опять рвется наружу, но воин поднимает руку — и пламя стихает, покорное его жесту. 

Ниаль во все глаза смотрит на гостя, отчаянно ищет в нем признаки колдуна, хоть она и не много колдунов видела — Калса да пара жрецов, чарами, по словам Калсы, не владеющих. Прочищает горло, спрашивает:

— Чем вам помочь?

— Пока ничем, — говорит воин, и Ниаль округляет глаза еще больше. 

Не мужчина — женщина! 

Высокая и широкоплечая, подобная молодому офицеру, уже побывавшему на поле битвы. Легкая и уверенная походка, сила, ни капли не спрятанная под тканью рубахи. На плече — шнур дорожного мешка, перехваченный узловатыми пальцами. 

— Где хозяйка? — спрашивает женщина — Ниаль до сих пор не может признать, поверить, понять. 

Жмет плечами, кивает головой в сторону ручья — и снова точеный профиль, который совершенно никак не похож на привычный женский. 

Женщина свистит — протяжно, долго, резко обрывая звук. Свистит трижды, будто подает знак, и Ниаль не может отделаться от мысли, что это донельзя похоже на победный клич, на выкрики мертвых богов, прежде чем их сделали мертвыми, что так не должно звучать человеческое. 

Но откуда ей — девице из глины и воска — знать, как пели боги.

Мгновение замирает янтарным квадратом окна в темноте комнаты, изломом профиля, кровавой медью коротких волос. Ниаль и гостья ждут — и ждать приходится недолго. Лес отмирает ветром и голосом, тихим плеском воды в полных ведрах, взрывается стуком деревянного дна, опущенного на камни, и выкриком.

— Тена! 

И острота профиля сглаживается улыбкой, сила смиряется объятиями. 

Калса бросается вперед, прижимается к женщине, носом втягивает запах ее кожи, и Ниаль кусает губы в немой обиде и злости. Даже Короля Воздуха она так не встречала — а он был и красив, и силен, и ласков, как ветер летним вечером. Даже Ниаль она так не обнимала — иногда трепала по волосам.

А от гостьи не может оторваться и касается лбом ее лба — солнце красит золотом их силуэты. 

***

Тена — Райтене́ри, первая богиня огня, младшая из четверки сильнейших. Тена — горечь войны, сладость разделенного с милыми хлеба, соль и терпкость, металл и зола. Тена — ее главная слабость и неоспоримая сила, щит и меч, топор и стремительность. 

Если бы Калса умела красиво говорить, она бы сейчас не молчала, но сил хватает только на то, чтоб не отпускать покорное ей тело, чтоб вжиматься в него в тщетной попытке срастись. 

— Я скучала, — шепчет Райтенери, дыханием обжигая кожу. 

А Калса молчит. 

И так понятно, что она и скучала, и злилась, и ждала, как может ждать только она. А теперь вот радуется: закату, мгновению, присмиревшему Шану, тихой Ниаль, огню, разошедшемуся в печи настолько, что вот-вот сожжет им все мясо, приготовленное, как Тена любит. 

Тена любит мясо, специи, оружие, охоту и драки, и Калса вовремя расцепляет кольцо рук, чтоб не попасться на кулак. Кулак пролетает возле лица, едва его не касаясь. 

Вот она — Райтенери, непредсказуемая для всех, кроме Калсы. Воительница, которой битвы нужны так же, как любовь. 

— А говоришь, соскучилась, — сдавленно смеется Калса, уворачиваясь от одних ударов и перехватывая другие. 

А Райтенери хохочет в голос, смотрит на нее глазами, где янтарь с кармином смешан, и ветер ерошит кольца ее рыжих волос. Новый удар сменяется захватом, захват перерастает в объятия — и мир замирает на долгие мгновения. 

Райтенери скучала. 

Калса забыла, что умеет скучать.

Если есть где-то мир, где Тена не носится по земле между войн и революций, то Калсе туда нужно больше, чем куда-либо. Но Тена — в заклятиях кузнецов, на лезвиях мечей, в рядах странствующих беглянок-колдуний, несущих волшбу в опаленных руках, а Калса в лесу, взращивает чудо из глины, воды и воска, и впору бы хвастаться. 

— Идём, — говорит Калса, мягко выпутываясь из объятий. — Покажу тебе Ниаль. 

Тена хмыкает. 

— Наслышана. Потому и пришла. 

Перед домом Тена опускает голову, кривит тонкие губы в острой ухмылке. Тот, на кого она смотрит, картинно разворачивает тело, поднимается над тонким покрывалом травы. 

Райтенери смеётся:

— О, Шан, давно не виделись. Прости, я без топора.

— Какое счас-с-с-с-стье, — шипит он, подползая ближе к Калсе. 

Уже на руках, почувствовав тепло хозяйкиного тела, смелее шутит, бросая на Тену быстрые взгляды, а Тена отмахивается от него лёгкими, как крыло бабочки, фразами. И будто немного теплее становится вечер, и ветер стихает в кронах, и рябь пыли по земле не идёт, лениво свернувшись в кустах боярышника. 

Ниаль они замечают, когда за ее спиной неожиданно громко хлопает дверь. Калса морщится от резкого звука, но она так рада встрече, что прощает: и звук, и появление, и робко заломанные пальцы, и снова грязные рукава. 

— Подойди, — улыбаясь, просит Калса. В протянутую ладонь опускается тонкая и прохладная — и хочется согреть, но Калса сдерживается. Представляет: — Ниаль. Та, из-за кого мы все здесь собрались. 

Если в ее словах не слышно гордой радости, то слушающий глух. Но Тена не глуха, она любопытна. Калса фыркает, когда она наклоняется вперёд, почти сталкиваясь своим горбатым носом с изящным носиком Ниаль. Ниаль испуганно хлопает глазами — длинные ресницы трепещут золотом над чистой бирюзой радужки. 

— Ниаль, значит… — бархатно повторяет Тена. 

Та сглатывает, кивая. 

— А вы...

— Одна из земных богинь. —  Протягивает руку, намереваясь коснуться, но останавливается в паре ладоней от хрупкого плеча. — Можно? 

Ниаль удивлённо смаргивает, кивает. Тена с неподдельным восхищением — Калса горделиво вскидывает подбородок — проводит самыми кончиками пальцев по косе, произносит со вздохом:

— Волосы — точно золото! Калса, как тебе удалось создать такой цвет?

Калса, отмахнувшись, обхватывает губами кончик мундштука, говорит:

— Все просто: я хотела серебряные. 

Райтенери смеётся — так может смеяться только она, заливаясь и гневом праведным, и жестоким весельем — подмигивает Ниаль, и Ниаль улыбается, очевидно, желая скрасить лицо хоть чем-то, кроме неловкости, но получается гримаса, в правдивость которой не верит даже Шан. 

Тена разражается похвалой — нарочито вычурной, но искренней в своей основе:

— Воистину, Калса, нет тебе равных: чего бы ни хотела, а сделаешь ещё лучше. И только одна ты не будешь довольна.

“Не будешь довольна”.

Калса кривится, не стараясь скрыть неводольства. Снова затягивается дымом, поджимает губы, щурит глаза, но на Райтенери ее молчаливые — и любые другие — угрозы никогда не работают. 

Она не будет довольна. Счастлива, очевидно, тоже не будет, потому что каждая деталь, каждое несовершенство — несоответствие с представлениями Калсы — будет превращаться в чудовище пострашнее грозного змея, старой сказки, отголоска темных времен. А Тена…

Тена довольна всегда. 

На войне, в море крови, в огне и в битве, в подполье среди революционеров, в наковальнях кузнецов, которым не покровительствует, в рядах воинов, за которых стоит горой. Рядом с Калсой, усевшейся на стыке поля, леса, города и деревни. В облачных дворцах Джайхедни, вечного странника и вечного соперника. Даже во владениях Хозяина Воды Райтенери — пусть неуместная, но своя. 

— Пойдем в дом, — зовёт Калса, желая удержать ее подольше. 

Тена мотает головой. 

— В сторону на пару слов. На пару важных слов.

Где-то Калса это слышала, но вспомнить детали не успевает: лес сходится за их спинами буро-зеленым пологом, скрывает их от глаз Ниаль и Шана, прячет древесными кронами и мнимой рыхлостью коры. Райтенери смотрит куда угодно, но не Калсе в лицо, и четкость ее рубленных черт обтачивается дымкой теней. 

— О чем ты хочешь поговорить? — спрашивает Калса, уже зная ответ. 

Тена мерит шагами пространство, отряхивает рукава зеленой рубахи — нервный жест выдает неловкость, тщательно скрываемую суровым видом.

— Если тебе интересно, небеса лютуют. Их не радует твоя выходка, но пока их злость нема. 

— Джа говорил, — кивок, выдох терпким дымом. — А еще говорил, что на суде мне никто не поможет. 

Тена бросает на нее взгляд исподлобья, сжимает губы. 

Да, время прошлось по ее выдержке, сточило углы реакций. Очень давно, когда мир был молод и зыбок, Райтенери вспыхнула пламенем как неоспоримое напоминание всем — живым, мертвым и нерожденным, — что изменчивость и статичность могут быть слиты в один флакон. 

В “Балладе о древнейших из древних” ее имя свели с коротким и хлестким “смерти нет”. И сколько битв выигрывали воины с ее алыми знаменами, и сколько могил вырастало на местах лугов и плодородных полей. Прах к праху — так она говорила. И павших воинов сжигали, чтобы сеять вместо пшеничных зерен пепел. 

Бессмертная, Неудержимая, Верная и Предательница — сколько имен у младшей из старших, столько нет ни у кого из рожденных ранее. 

Калса спрашивает — и не узнает свой голос:

— Что ты мне скажешь?

Но Тена молчит, и лес не смеет перебить ее шорохом листьев. 

В “Балладе о древнейших из древних” о Райтенери написано меньше всех: поэт не любил войну. А Калса бы написала, что не было никого, кто умел бы так колдовать и драться, что не было никого, кто справился бы с ее волей, и силой, и болью, и гневом. Не было тех, кто смог бы ее остановить, убедить, успокоить.

А впрочем, были. 

Но это совсем другая история, отдельная песня, выведенная второй по счету. 

Райтенери в “Балладе” и Тена в лесу — отражения друг друга, неуловимо отличающиеся. И схожие в одном. 

Тена опускает голову, сжимает кулаки, взрыкивает, но покорно кладет подбородок на подставленное плечо, позволяет себя обнять. 

— Я пойму, — шепчет Калса. 

Тена крепче стискивает ее бока — становится трудно дышать.

— Плевать я хотела на твое понимание. Плевать. Надо будет — снесу голову. Топор наточен…

Калса соглашается:

— Снесешь. 

И Тена замирает, всхлипывая. 

Никому она не хочет сносить головы, но Райтенери — земная богиня и лучшее оружие небес, покорное им по случаю и удаче. Захотят ли они заносить этот топор, захотят ли надеяться на ее верность, забудут ли, что она умеет предавать всех, кроме себя. 

Райтенери трётся щекой о ее плечо, спрашивает, будто тишина давит на нее всей мощью разгорающихся войн:

— Из чего ты сделала сердце? Из божественной крови — красной глины, в огне обожжённой? — переступает с ноги на ногу, отстраняется. Смотрит в глаза — радужка точно янтарь в огне, свет солнца, заходящего над дюнами. — Почему не позвала меня? Я б тебе из пламени жилу вытянула, развернула бы в полотно, в клубок скатала б. 

Калса знает. 

Колдовство Райтенери ее пугало больше, чем любое другое, но настолько же завораживало. В крепких руках бились искры, гнулся во все стороны горделивый металл: именно Райтенери его приручила, сплетя милосердие и жестокость в неразрывную нить, впаяла ее в сердцевину первого меча. С тех пор кузнецы заклинают ее именем — так сильно похожим на “смерти нет” — каждый клинок, и многие воины верят: если написать “Райтенери” на лезвии, оно всегда будет верно хозяину и сохранит его жизнь, отняв чужую. 

Райтенери колдовала и пророчила, покровительствовала городам, желая то ни похвалиться перед Джайхедни, то ли позлить его. 

Тена улыбается — тонкие губы мелко вздрагивают на красивом лице: черты прямые и острые, будто скульптору не хватило терпения сгладить углы. Шепчет, мягко касаясь волос Калсы:

— Эх, Калса, моя непокорная Калса, хоть иногда принимай помощь.

Калса хмыкает. 

И лес расступается, пропуская их к дому.

***

— Не гоняй ветер, ш-ш-ш-ш, — Шан недовольно ведет хвостом, отмахиваясь от Ниаль, нервно мерящей шагами темный короб комнаты. 

Ниаль зыркает на него искоса, но упрямо молчит, сжав зубы до скрипа. 

Ее злит все: от гостьи, пришедшей непонятно откуда и непонятно зачем, до Калсы, так ласково и радостно ее встретившей. Ниаль, значит, можно не замечать, бранить и гонять за малейшую провинность, раздавать подзатыльники, кричать на нее. А эту женщину — Тену, как Ниаль помнит, — Калса обнимает и привечает, терпеливо снося ее странные порывы драться. 

— Ревнос-с-с-сть? — смеётся Шан, лениво вползая на стол. — Плохое чувс-с-с-ство, но неизбежное. В твое время… 

Его прерывает бархатный смех Калсы и звонкий хохот гостьи. Ниаль, насупившись, стоит в тени комнаты, будто желая, чтоб о ней забыли. 

Конечно, желает она обратного, но делать вид — острая необходимость, сравнимая только с необходимостью быть любимой. 

— Ниаль! — зовёт Калса. — Ниаль, иди попрощайся. 

Она выходит, морщит лицо от резанувшего в глаза красного заката, старательно держит маску равнодушия, приправленного недовольством, но Калса подтягивает ее ближе и обнимает за плечи. 

И мир вздрагивает. 

Сердце в груди замирает, чтоб биться быстрее, едва не выпрыгивая через глотку, к горлу подкатывает ком, силуэт гостьи размывается, точно на картинку брызнули водой. 

— Чего глаза на мокром месте? — смеётся Тена, ероша ее золотые волосы. 

Калса гладит по плечу поверх льняной рубахи — пальцы с шорохом сминают ткань. 

— Точно не хочешь остаться?

— Точно. Мне пора. На западе революция стихла, но на востоке без меня никак. 

— Джа не справляется?

— Джа не участвует. Революции — не его забота, а наша. 

Ниаль слушает вполуха, смутно угадывая, кто говорит и о чем. Важно не это. 

Важно: медово-лимонный закат, брызгами киновари окропивший густые кудри деревьев, разгорающееся лето, гостья, спешащая уйти, и Калса, чьи теплые ладони так надолго задержались на Ниаль. 

— Приходи почаще, — она слышит улыбку в голосе Калсы и про себя добавляет “не нужно, не приходите”. 

— Посмотрим. Гости хороши, когда редки. 

Тена смотрит на Ниаль, глаза сверкают, точно две свечи, горящие на деревянном столе — кожа у женщины темная, как у Калсы, но Ниаль не нравится их сравнивать. 

— Рада была познакомиться, — говорит она, улыбаясь. — Надеюсь, когда ты станешь взрослее, мы снова встретимся. 

Ниаль про себя фыркает, но произносит ответную любезность, значения которой не придает. 

Почти развернувшись в западу — а собиралась на восток, зачем же делать такой крюк? — Тена останавливается и снова на нее смотрит. И будто весь свет в ее глазах меркнет, тускнеет, и мир, завертевшись колесом, останавливается не там, где должен бы. В мгновение грубая и высокая — выше Калсы, неужели бывают такие? — женщина становится хрупкой и нежной. Пламя костра сворачивается до трепетного лепестка свечи. 

Ниаль пугает эта секундная перемена, но Тена, оправившись, говорит, и голос ее тих и нежен:

— Взрасти огонь, девочка, и будет тебе счастье.

И, не прощаясь, уходит туда, где садится солнце. 

А Ниаль думает, что странных знакомцев у Калсы уж слишком много.