Терракотовое сердце

Эта глава не была бы написана, если бы не Морана. Она нашла нужные слова и остановила сорвавшиеся с оси колесо, а потому заслуживает отдельного упоминания.

Мор, спасибо, что ты есть.

Рассвет расходится багрянцем по сизой пустоте неба, размазывает краску по зеленым кудрям набравшихся цвета деревьев. Ниаль сидит перед домом, злится на саму себя и стряхивает холодными ладонями румянец со щек. 

Снилось: мутная дымка тепла, хлипкое терпение, звон чужой взаимности в ушах. Прикосновения и жар тела сменялись голосами, вздрагивали и рвались под пальцами, как плохие струны в неумелых руках. Ниаль тонула, цеплялась за не свои волосы, непослушными змеями вившиеся по ее телу, ловила взглядом янтарь желания в глазах напротив, губами — стоны, рваные выдохи и поцелуи. Проснулась, разумеется, смущенной, рассерженной и огорченной, стрелой вылетела из комнаты, перешагнула порог дома — и уставилась на невызревший до рассвета туман. 

Отдышалась, вернулась, сменила ночную сорочку на белую рубаху и голубое платье, причесалась, разбив волосы ровным пробором на две косы. В начищенном до блеска зеркале поймала свое отражение и замерла: угловатая и тонкая, слабая и низкорослая в сравнении с Джа и Калсой, с большими глазами, несмело выдающими возраст. Возраст, кстати, определить не могла, но в городе ей навскидку давали не больше двадцати.

Теперь сидит, злится на себя, на время, на глупое тело, с которым стало сложно сладить, на непонятное ощущение в груди: горячий ком тревоги, сомнений и странного желания тепла, хотя куда уж теплее. 

В доме слышатся шаги — Ниаль вздрагивает. Приглаживает волосы, которые совершенно не могли растрепаться, снова прижимает к горячим щекам ладони, нервно выдыхает. Калса распахивает дверь сразу после этого выдоха, смотрит, приподняв бровь, сначала на нее, потом на небо, потом снова на нее. 

— Доброе утро, — говорит Ниаль, неловко улыбаясь.

Калса кивает:

— Утро. Это я проспала или ты рано?

— Я рано.

Удивление Калсы наливается краской эмоций, обретает черты настороженности. Ее сухая ладонь касается лба Ниаль, босые ноги переступают с порога на траву.

— Не заболела? — спрашивает. — Чего тебя подорвало?

— Кошмар, — врет Ниаль и снова краснеет.

— Кошмар, говоришь?..

На точеном лице Калсы сужаются глаза, губы стягиваются в тонкую линию. Ступня ловко опускается на змеиное тело, рядом с головой.

Калса громогласно рычит на несчастного Шана:

— Какую дрянь ты ей нашипел? 

Шан старательно извивается, но все бестолку, и он замирает безвольной лентой, вытягиваясь через порог, будто на плахе. 

— Ш-ш-ш-ш-ш! А я помню? — он пробует языком еще не раскаленный воздух.

— Помнишь, скотина безрогая. Если у нее будет недосып из-за твоих россказней, я тебя утоплю.

— Не утопиш-ш-ш-шь.

— Сожгу!

— Не с-с-с-с-сожжеш-ш-ш-ш-шь.

— На суп пущу!

— А это можеш-ш-ш-ш-шь, — согласно шипит Шан. 

Почувствовав, что Калса совсем чуть-чуть смягчилась, он легко выскальзывает из-под ноги, извиваясь по траве, укладывается под лавкой, свернувшись кольцами. Калса закатывает глаза.

— Завтрак через полчаса, — говорит, собирая волосы шпилькой. — Особо голодные могут идти на вольные хлеба. 

Дверь с грохотом — как только домик выдерживает? — закрывается, Ниаль глупо могает, чертя взглядом линии на косяке. 

— Зачем с-с-с-соврала? — спрашивает Шан. 

Ниаль вздрагивает, опускает голову, смотрит на него — недовольная морда блестит мутными сердоликами глаз. Вздыхает, пытаясь выкрутиться, мол, не лгала, честно кошмар. 

— Вреш-ш-ш-ш-шь. И не один я это знаю. 

Ниаль ежится, оттягивая рукава рубахи, ведёт плечами, сбрасывая напряжение, но лицо — мягкие черты зеркала чувств — выдает ее полностью, и последним рывком защиты она отражает чужую правду:

— Тогда почему Калса тебя отругала?

Шан хмыкает, шуршит телом по тени травы. 

— Чтоб ты поняла пос-с-с-следствия. 

Это похоже на Калсу: она любит разворачивать эмоции Ниаль до совершеннейшего абсурда, любит раскраивать действия и перешивать результаты, которых могло бы не быть. Она жестока, думает Ниаль, но в этой жестокости есть грань милосердия: вот, мол, смотри, что бывает, когда ты не думаешь о других. 

Так она учит колдовать. Неверные искры вспыхивают пожаром, сжигают несчастные цветы, превращают в пепел тонкие деревца, и Ниаль плачет, пока твердая рука умелой чародейки парит над углями и золой, взращивая новое взамен старому. 

Так она учит читать и писать. Звонкие удары по столешнице, взлетевшие над пальцами страницы, разбросанные по полу гусиные перья. 

Так она учит говорить. Громкие выкрики, слова, впивающиеся в душу стальными спицами, осколки ненаписанных историй, вынутые из памяти, как соленые огурцы из дубовой бочки. 

Ниаль передергивает, вдоль позвоночника ползет липкий страх, скатывается каплей к копчику, но развиться панике не дает голос Шана:

— Не бери дурного в голову, пташ-ш-ш-ш-шка. 

И Ниаль отпускает себя, как можно отпустить натянутую тетиву тисового лука. Она прохаживается вокруг дома, сворачивает к ручью, зачерпывает воды и выплескивает, не донеся до губ. 

Потом — завтрак. За столом молчаливая Калса потягивает чай, трубку и книгу, Ниаль уплетает печеный картофель с грибами, Шан переваривает пойманную крысу. Тишину лишь однажды тревожат взметнувшиеся искры в печи, и Калса, глянув на огонь, хмыкает, приказывая заканчивать с едой. 

— Жду тебя во дворе, — говорит она, выскальзывая за порог, — постарайся сегодня. 

Старания Ниаль тщетные и кривые, смоченные солью слез, но кто там смотрит в ее заплаканные глаза. Калса требует как с врага, но у Ниаль не хватает терпения выслушивать упреки. 

— Не могу я! — вскрикивает в сердцах. — Не могу!

Калса рычит:

— Можешь! Не хочешь, но можешь! Ты не пытаешься почувствовать ни землю, рождающую все живое, хранительницу праха, ни море, болтливое, но верное тайнам, ни огонь творящий, сердце магии, ни ветер, вечного странника. Ты не чувствуешь, как они дышат, не чувствуешь, чем дышишь ты. Зеленое пламя — все и ничего, самое простое колдовство, но тебе лень зажечь его на ладони. 

Ниаль морщится, зажмуривается изо всех сил, но слезы уже катятся по щекам. Она слабая и бесполезная, глупая девчонка, мнящая себя достаточно сильной, чтоб вырваться из стальной хватки Калсы. Зеленое пламя не желает расцветать между пальцев, и Ниаль слишком горделива, чтоб признать отсутствие должного старания. 

— Еще раз, — приказывает Калса. — Но теперь пробуй чувствовать единство себя и всех стихий. Вспомни старых богов, назови хоть одно имя.

— Я не знаю имен.

— А как же Джа? 

Ниаль смотрит на Калсу: в ее глазах ореховая терпкость и жар нагретой земли, переливы благовонного янтаря и древесные смолы — слезы в трещинах коры. 

— Король Воздуха, — напоминает Калса, — первый бог ветра, третий по рождению, Джайхедни. Тот, что Бессердечный. Он сделал зеленое пламя легким, как мертвое сердце, и непокорным ветру. Если б тебе хватило ума не лезть к Призрачному Табуну…

— Я не знала…

— Ты ничего не знала, но спросить не додумалась. Так вот, если б ты не полезла к Призрачному Табуну, Джа рассказал бы тебе о свержении правителей, войнах богов и чудовищ, ядах и лекарях, эти яды создавших. И может быть, тогда бы тебе захотелось почувствовать ветер. 

— Я чувствую!

— Докажи.

Доказать у Ниаль не получается: зеленое пламя даже не искрит над кожей ленивым изумрудом, не трепещет лепестками между пальцев. Разочарованно вздохнув, Калса качает головой, раскуривает трубку и бросает холодное “идем в город”. И Ниаль идет. Следом.

***

Город встречает их шумом и блеском колокола на башне. Ниаль оглядывается по сторонам и донельзя смахивает на вертишейку — какая уж из нее ласточка. Калса ловит несколько взглядов в сеть собственного — ловит и заставляет отвести глаза, щурясь, будто показушно спокойная рысь. На Ниаль смотрят и смотрят слишком часто, чтобы считать это случайностью и праздным интересом. 

Для этой эпохи — жеманно-изящной, манерной и вылепленной из фарфора — Ниаль подходит лучше, чем могла бы, оказавшись безупречной по меркам своей создательницы. В ее робкой грации, в ломанности движений и легком румянце испуга и восторга вся суть, вся красота и тонкость. И Калса со скрипом может себя похвалить.

— С дороги! — кричит за ее спиной полупьяный носильщик. 

Тележка стучит кривыми колесами по камню улицы, змеей сворачивающей вправо. Обогнув Калсу и кое-как протиснувшись между двух лавчонок, жмущихся друг к дружке, бросает презрительное “дылда”. Калса жмет плечами, ловит под локоть зазевавшуюся Ниаль и ныряет в проулок, ведущий к площади. 

— Нам нужны нитки, — говорит Калса, выискывая взглядом швейную мастерскую, — а еще иголки и ножницы. Ткань подешевле надо посмотреть, но это… — Обрывается на полуслове, оглядывается. — Ниаль!

Ниаль ее, конечно же, не слушает. Ее заботит город в пестроте нарядов и людей, в запахах фруктов, за которыми старательно прячется вонь из загнивающего лазарета. Джа говорил — писал, прикрепив к печати вереск, — что лекарей теперь не любят почти так же, как колдунов, и время науки стремительно катится к концу. 

Калса выдыхает, пробует найти в себе мягкость, но слова слишком тяжелы, чтобы не ранить:

— Ниаль, в городе неразбериха перед праздниками. Будь внимательнее и держись ближе ко мне. 

Ниаль дует щеки. 

— Я не ребенок.

“Конечно”, — Калса закатывает глаза, вливаясь в поток толпы. 

— Не ребенок, — шипит в ухо Шан, — а кто тогда, ш-ш-ш-ш-ш?

— Подросток, — отвечает Калса. — Спи уже, глист наземный, твоих нравоучений мне дома хватает. 

Шан хмыкает, но покорно опускает голову, и Калса наконец выдыхает, остановившись у порога лавки.

Она готовится потянуть Ниаль за собой, но обиженное “не ребенок” отзывается в груди тупой злостью, на лицо поднимается усмешкой, словами срывается вполне дружелюбными. 

— Я за покупками, а ты стой здесь. Поменьше разговоров с незнакомцами, ничего и ни у кого не брать, ни с кем не ходить. Я скоро.

И скрывается за дверью.

— Очень умно, — язвит Шан, сверкая глазами в полумраке. 

Калса щелкает его по носу, осматривается. 

— Я не собираюсь отдавать ее на растерзание волкам. Но даю ей ровно столько свободы, сколько она может взять в свои ручонки. В конце концов… — она делает неопределенный жест, описывая кистью полукруг, но Шан понимает. 

В конце концов, Калса почувствует беду еще до того, как беда сама себя почувствует. И что ей стоит шагнут за порог раньше, чем в златокосую голову прилетит камень.

— Чего госпожа изволит? — спрашивает девчонка лет четырнадцати. 

Тонкая, хрупкая, но льняное платье топорщится округлостью живота. Встретившись с Калсой взглядом, девчонка вздрагивает, но быстро берет себя в руки, натягивает судорожную улыбку, в которую поверит только мертвец.

Калса холодно требует то, за чем пришла, и пока мечется по полу длинная юбка молодой жены лавочника — Калса кривится, но вслух не говорит ни слова, — она посматривает в окно. 

За окном собирается реденькая толпа, в центре которой — улыбчивая светлая, как осколок солнца, Ниаль. 

Одна из девушек — старше швеи на несколько лет, но точно незамужняя — предлагает Ниаль стать жрицей в храме богини красоты и так сладко расписывает все прелести жизни при алтаре, что даже Калса на секунду почти верит. 

Она запрокидывает голову, смотрит в темный потолок, изрезанный остатками древесных колец. Шан ворочается, но недовольство держит при себе: какое благоразумие. Калса вспоминает: богиня красоты — новый пантеон, небесная царевна в наряде из солнечного света, вечно юная, безупречно великолепная, тонкая, как шпилька, нежная, как шелк, с белой кожей и большими синими глазами. Златокосая и легконогая покровительница невест и танцовщиц, всегда нареченная — и никогда жена — бога разврата и покровителя борделей. 

Калса хмыкает, выпрямляя спину. Бордель, храм — какая разница?

Девчонка — молодая жена лавочника, поправляет себя Калса, — протягивает сверток.

— Ваши нитки и…

— Благодарю, — отрезает Калса, кладя в ладонь два золотых. На вскрик “это слишком много!” только отмахивается и уходит, не оборачиваясь. 

Ниаль обступили со всех сторон, толпа сжималась вокруг нее змеиными кольцами, вот-вот готовая задушить. Ей предлагают работу в трактире и лавках, в гостинице и мастерских, зовут в храмы, замуж и в конюшню, и Ниаль мечется взглядом, в тщетной попытке найти хоть одно понятное лицо. 

Находит лицо Калсы, расцветает неподдельной радостью и… Краснеет?

Калса быстро хватает ее за запястье, отсчитывает пульс — учащенный, но в рамках нормы, — всматривается в глаза, полные света, но не видит ничего, что могло бы объяснить реакцию. Просто радость? Обычная эмоция, взявшаяся из ниоткуда?

— Мы идём домой, — говорит Калса вкрадчиво, пока толпа медленно стихает. — Слишком много внимания тебе пока вредно. 

Ниаль щурится, улыбка становится острее. 

— Ревнуешь?

Калса хмыкает, увлекая ее за собой. 

Ревность — мало полезное чувство, и Калсе оно не к лицу. Впрочем, с ее лицом — темным и резким, напоминающим очеловеченную волчью морду, — в эпоху мягкости и белизны только и остается ревновать, но Калса если и из теста, то другого, соленого. 

Они минуют площадь, сворачивают по переулкам к старым домам, выскальзывают к улице, будто сотворенной из храмов.

Мраморные колонны в густом цветении пионов и роз, тонкие росчерки коварных вензелей входной двери, за ней — гладкий пол, окрашенный светом бесчисленных витражей. 

— Храм богини красоты, — с едким смешком говорит Калса, видя восхищение Ниаль. — Куда тебя звали. Окрепнешь — можешь попробовать. Вдруг получится. 

Она не говорит: “Ты сбежишь оттуда через день, когда тебя попытаются подложить под заплатившего за девственность”. Не говорит: “Ты поймёшь, что от красоты там — только витражи и фасад”. Не говорит: “Ты заскучаешь в золотой клетке быстрее, чем догорит закат”. 

Но Ниаль и сказанного не слышит: смотрит с открытым ртом и радуется, как малое дитя. 

Она и есть малое дитя, напоминает себе Калса. 

Через два храма — красное дерево и пурпурные занавески. 

— Бордель, — щелкает языком Калса. — Вот здесь больше шансов хорошо заработать и сбежать с горстями монет. И замуж удачнее выйти, кстати, тоже можно. Не всем везёт, но красивым и молодым — чаще прочих. 

Ниаль вспыхивает праведным гневом, Калса смеётся в голос, запрокидывая голову. Ей впервые за много лет легко и просто: шутить, идти по городу, беззастенчиво пялиться на храмы — богов и наслаждений. Поддевать чью-то хрупкую гордость. 

Калса резко замолкает, но медленнее, чтоб меньше заметно, стирает с лица эмоции. 

Она помнит ту, кто поддевал ее, кто шутил над небесами и землёй, кто рвалась в битву и неизменно возвращалась в металле и гари, но гордая и — ей, Калсе — покорная. Сегодня шутил огонь — значит, будет танцевать у порога. 

— А это что? — спрашивает Ниаль, голосом и прикосновением вытягивая Калсу из мыслей. 

Калса присматривается и поджимает губы. Тяжело выдыхает. 

Старая постройка, тщательно оберегаемая жрицами и жрецами, громоздятся между изящных и величественных храмов грубо отесанными брёвнами и совершенно дикой по нынешним меркам статуей. Сосна, дуб, клён, берёза и тополь — смесь деревьев, переплетенная в композицию почета забытой богине. 

Метровой богине. 

— Как странно… — бормочет Ниаль, не сводя глаз. — Ты не знаешь, что это? Точнее, кому?

— Храм богине лесов и полей. Второй по рождению, первой богине земли. 

Ниаль удивлённо вскрикивает:

— Земли?! Это — статуя богини земли? Шутишь, что ли?

Калса ведёт плечом. 

— Ни разу. 

Да, вероятно, Ниаль не этого ожидала. Она думала, идол первой земной богини будет с серпом и плугом, но нет. У ее ног змеёй свился кнут, рядом, острием вошедший в камень — меч, оплетенный плющом, шиповником и пшеничными колосьями. И нет в богине ни грации, ни особой красоты: одна беспощадная стремительность и непоколебимая воля. Как и во всех старых богах. Мертвых богах. 

— Идём домой, — тихо говорит Калса. — Честное слово, я умаялась. 

Ниаль кивает и покорно плетется чуть позади. Калса замечает: она оглядывается на храм, пока он не скрывается из виду.