Терракотовое сердце

Рыжая взрыкнула, перекатываясь по острым камням, содрала до кости колено и локоть. Кровь, густой темнотой брызнувшую из ран, бросила к веревке Джайхедни. Джайхедни держался на честном слове и ругани черноглазой. Черноглазая рвала и метала, создавала один кнут за другим, размахивала попавшимся под руку обломком топора, но чудище отбрасывало ее в сторону - и по смуглой коже расползалось бурое проклятье.

- Мы не выстоим! - крикнул Джайхедни, затягивая веревку. - Он слишком!..

Что "слишком", было понятно и до того, как Джайхедни развернуло и выкрутило на кровавых силках, как примотало его воздушное тело к отравленной чешуе змея, как он взвизгнул.

Ветер нес яд - горькое отражение битвы, оседающее на человеческих телах, меняющее саму их суть. На периферии войны богов и чудовищ вспыхивали войны правителей и народов, загорались пожары восстаний и летели головы под лезвиями мелочных гильотин.

Рыжая, отдышавшись, бросилась к черноглазой, накрыла ее собой, поймав спиной каменную дробь. Глаза в глаза - так сложнее спрятаться от правды, и правда была горше змеиного яда и далекого дыма ритуалов.

- Придумай что-нибудь, - выдохнула она. - Придумай. Я дам тебе время. Джайхедни даст тебе время. Но эта тварь... - новый удар мощным хвостом о неожиданно хлипкие скалы. - Эта тварь умирать не хочет.

- А кто хочет?

Рыжая хмыкнула, прижимаясь влажным лбом к плечу. Выдохнула, собираясь с силами, и мир вспыхнул прозрачной зеленью развернувшейся битвы: кровь на землю, землю в кровь, море туманом по холмам и полям, и больно, больно, до рези в глазах больно и страшно умирать, убивать, жить - тоже страшно.

Чудовище зарычало - змей таких размеров не способен шипеть.

Подумалось на три головы: если бы он выпрямился во всю длину, его размеров хватило б, чтоб влезть на небеса.

Но он не влез.

Мысль черноглазая развернула вместе с хлипким колдовством - не убить, не поймать, но отвлечь.

Сеть разошлась солнечным маревом, вспыхнула неясным узором клеток, бросилась перед огромной головой змея, на несколько кратких мгновений его ослепляя. Змей метнулся в сторону, сшиб остатки предгорья телом, дал Джайхедни отдышаться, рыжей - взять разгон, черноглазой - вспомнить, насколько разумной может быть тварь и удастся ли разговорить.

Джайхедни умел летать, рыжая умела высоко прыгать, а черноглазой, прикованной к земле железом и бронзой, оставалось только надеяться на везение. Рыжая вызвалась подтолкнуть - и это лучше, чем рвать воздух сильным, но слишком тяжелым телом.

Прыжок один - быстрый, короткий и рваный, но чудовище уже под ногой - чешуя разъела плоть до кости, мясо прилипло к змеиной коже, будто к обледенелому помосту. Но кто ж заставлял.

Глаза в глаза - так сложнее спрятаться и лучше понять, открыть себя и открыть другого, разворошить душу или соткать ее из лоскутков памяти.

- Я - первая богиня земли, - сказала она, - и я прошу тебя остановиться.

И чудовище, вопреки ожиданиям, остановилось.

Что делать дальше она - богиня, вторая по рождению - не знала. Смотрела в желтый глаз, дышала прерывисто и часто, морщилась от боли и молчала, выиграв крохи времени. Время никто не использовал - закон чести, будь он неладен.

- Мне больно, - сказал змей, щадяще мотнув головой. - Больно и тяжко. Мой яд меня травит. Тело травит душу. Я умираю много столетий, но так и не могу умереть.

Джайхедни развернул воздушные потоки в океан, рыжая подняла температуру до слишком высокой для яда, но навредило это больше, чем помогло: стало невозможно жарко, и соль пота жгла свежие раны.

Богиня земли глотнула спекшегося воздуха, крепче вцепилась обглоданными пальцами в чешую.

- Служи мне, - выдавила, стряхивая с глаз слезы. - Если будешь мне верен, если будешь подле меня, я смогу умерить яд в твоем теле. Я клянусь тебе землей и небесами, клянусь именами и голосами, взывающими ко мне.

- С чего бы верить, что ты не отсечешь мне голову? Боги - тщеславны и лживы, ваши слова и деяния друг с другом часто спорят.

С чего бы - истинно верный вопрос. Богиня земли из последних сил держалась за змея, но сил было мало, плоти на пальцах было мало, гнева - и того было мало, и пальцы разжались, и ноги с трудом удержали тело, свалившееся на землю.

Она сказала:

- Истинно говорю тебе: будут твои душа и тело привязаны ко мне, как мои - к тебе. Будешь мне верен, как я буду верна тебе. Будешь при мне, как я буду при тебе. Клянусь своим именем и именами тех, кого я любила, люблю и смогу полюбить.

Клятва - сильнейшее колдовство, закрепленное спеченой кровью, поднялось к небесам золотым столбом, вспыхнуло солнечными искрами и развеялось, осело на пепел глиной. Сколько глины теперь? Сколько теперь беды, ветром унесенной к деревням и городам? Сколько им расчищать остатки?

Где-то далеко зарделся рассвет, напоенный божественной кровью, взрезал туман из вскипевших рек и морей, дрогнул на крошеве мертвых камней, обагрил темную чешую грозного чудовища - змея, страдающего от собственной сути.

Ни вода его не терпела, ни земля спокойно не носила, ни ветер поднять не мог, но боги на то и боги, чтоб невозможное превозмогать.

- Как ощущения? - участливо спросила рыжая, кладя руку на ободранное плечо богини земли.

Та промолчала, повела запястьями, стопами, посмотрела на чудовище, свернувшееся кольцами на пепелище, и поняла: все есть яд, все есть лекарство, и потому змей не мог умереть - без него нарушится баланс.

Подумалось: как бы он хотел, чтоб топор рассек его голову, как бы он мечтал, чтоб кровавые силки его задушили, но вышло иначе - так, как должно быть.

Отныне и навеки.