Терракотовое сердце

Они отходят достаточно далеко, чтобы их не услышала Ниаль, но недостаточно, чтобы она не могла их видеть, если обогнет дом. Калса приваливается плечом к молодому клену, скрещивает под грудью руки и смотрит на Джа.

Джайхе́дни.

За столько лет он не изменился ни в осанке, ни во взгляде, ни даже в манере говорить: та же легкость, перемешанная с серьезными фразами. 

Паря над землей, он всегда был чуть ниже Калсы, но неизменно поднимался до уровня глаз, если хотел добиться своего. Он не умел стоять на месте и на земле, не умел бить в лоб — искал обходные пути. Зато умел лгать, юлить и строить козни, покровительствовал врачам и ученым, поэтам и музыкантам, возводил облачные дворцы на верхушках гор и дружил с демонами. Говорили, даже Горная Хозяйка была с ним мила, но люди многое говорят. 

Калса раскуривает трубку, нервно теребит прикрепленный к поясу шнур.

Да, люди многое говорят. Когда мир метался между войной и тишью, когда чудовища еще не пали, но в океане не носились бури, один из немногих поэтов — талантливый причем — написал “Балладу о древнейших из древних”. Он сочинил стихи о первых из шестнадцати старых богов, к именам которых подобрал созвучные фразы. Фразы были не так хороши, как могли бы быть: они или соответствовали всем из пантеона, или не подходили никому, но так прижились среди людей, что стали девизами покровителей. 

Король Воздуха, первый бог ветра, третий по рождению. 

Джайхедни — “боли нет”.

Бессердечный. 

Наверное, поэтому никто не просил у него любви: верили, что он не способен ее принести.

Но новости — очень даже. 

— О чем ты хотел поговорить, — лениво спрашивает Калса, пуская в Джа клуб дыма. 

Джа не морщится, едва заметно меняется в лице — острые линии обретают четкость, становятся менее призрачными. Он не красив по-человечески: белый и тонкий, хрупкий и невесомый — качества, ценящиеся у девушек. Но он бог, а значит, созданный по требованию своего времени.

Джа теряет легкость окончательно, сбрасывает ее с себя вместе с выцветшей синевой глаз. Теперь радужка — растертый в пальцах уголь, и Калса знает, что хороших новостей можно не ждать.

— Небеса обеспокоены, — говорит Джа, — потому что ты создала человека. 

Калса поправляет, лениво поведя плечом: 

— Не человека. Ниаль только выглядит как человек, но она развивается иначе. 

Джа мотает головой, вздыхает, поднимая глаза к небу. 

“Все тот же”, — смеется про себя Калса. 

Джа давно перестал быть и жестоким, и слабым: его сила не на острие меча, но в партиях в застенках, а милосердие давным-давно расцвело на его идолах фиалками и васильками. Но для Калсы ничего не изменилось: он тот бог, кто поднимал чужие топоры, не имея своего, и тот, кто первым заклял кровь. 

Джа говорит, и в голосе звенит сталь:

— Называй как хочешь, но факт один: небеса волнуются, как океан в битвах. Ниаль они восприняли как нарушение закона о невмешательстве. 

— Я не влезаю в дела людей, пока меня не просят, — напоминает Калса. — И не сую свой нос в дела небес. Мои выходы в город никак не влияют на жизни, мои идолы все еще покрыты пылью, на алтарях уже сто лет не было ни яблока, ни крови. 

Она не лжет. Она права. Она защищает ровно то, что ей положено защищать, она делает ровно столько, сколько позволено делать. Она не творит чудес для мира, не разворачивает игры престолонаследников и молчаливо — со снисхождением и упреком — смотрит, как глупо и бездарно тасуют карты новые боги. 

Золотые троны и шелка, наряды из закатного света, витые узоры на эфесах мечей — глупый фарс пантеона, рожденного не в войне, чтоб мир строить, но с мире, чтоб растить войну. 

— Калс… — Джа запинается под ее взглядом. — Калса, ты же понимаешь, что им страшно. Они убили бы нас еще много веков назад, но…

— Не говори “пожалели”, — взрыкивает Калса, едва не давясь дымом. — Они не пожалели, они подумали головой и поняли, что слабы. Перебить нас по одному было несложно, но кто будет бороться с чудовищами, если те, напитавшись свободой, забудут о кандалах и договорах? Небесная царевна в заре и злате? Или мальчишка, никогда не державший меч? Нет, Джайхедни, нет, мой серебряный, кроме нас, тех четырех четверок, рожденных — и выживших — в войне, никто не остановит чудищ. Никто. 

Она говорит, он слушает — как было от начала времен, от самой зари, разгоревшейся пламенем. 

Калса припоминает каждое из чудовищ, припоминает и изгнание — недолгое, но громкое — Хозяина Воды, припоминает, как он отрезал океан и отдал его тем, кого не пожелали видеть на земле. Калса говорит: мир держится на хребтах чудовищ. Калса говорит: чудовища никуда не исчезли — неубитые дремлют или давно прижились среди живого. Калса говорит: мертвым богам служат те из них, что подчинились. 

Калса говорит, Джа молчаливо ждет завершения. 

Дожидается. 

— Ты можешь быть тысячу раз права, моя вечность, — шепчет он, — но поможет ли это на суде, если он будет?

Калса затягивается трубкой, но трубка погасла, и приходится снова ее раскуривать. Пока она возится, время обращается судорожными мыслями, мечущимися из крайности в крайность. 

Джа прав: на небесном суде могут и невиновного признать преступником, а преступника истинного оправдать. Могут разворошить прошлое и перекроить его на новый лад, вывернуть настоящее до кровавого скелета, старательно спрятанного в шкафу. Могут все — и все будет так, как им захочется, но…

— Но знай, — выдыхает Джа. Его пальцы оплетают запястье Калсы, не смыкаясь кончиками, подтягивают руку к лицу. Губы касаются мундштука, втягивают и освобождают сладкий дым. — Я всегда на твоей стороне.

Калса смотрит в его глаза: фиалки, васильки, одуванчики, сирень и небо, прекраснейшие из камней, покорные не его рукам металлы — в них впаяно по капле из каждой частички мира, но Калсе достаточно видеть ту преданность, на которую мало кто мог бы рассчитывать. 

Джа верен ей. Джа любит ее. 

Так можно любить свободу, мечту и силу, так любят впервые, так не любят привязанные к земле. 

Джайхедни — Бессердечный. Однажды Калса спросила, не обидно ли ему, но Джа, игриво сверкнув глазами, сказал: “Сердце слишком тяжелое — с ним я не мог бы летать. Сердце легко ранить — с ним я не мог бы любить”. 

— Ну, да ладно, — смеется он. — О грустном поговорили, теперь о хорошем. Калса, ты мне одно скажи: как ты умудрилась создать такое чудо?

Несложно догадаться, что речь о Ниаль, но Калса молчание скрашивает улыбкой и дымом, медленно поворачивает голову в сторону дома. Взгляд цепляется за острый край водосточного жёлоба, спускается по стене, углом врезающейся в клумбу. 

Калса отвечает:

— Чудом назвать сложно: она недостаточно хорошо получилась. Точнее, — она старательно подбирает слова, не менее старательно — Джа комкает улыбку бледными губами — пытается их произнести. — Я, вероятно, допустила ряд ошибок. Ниаль слишком слабая и слишком упрямая. И я понимаю, что сейчас у нее разум подростка, но…

“Но” становится поперек речи поваленным бревном. Джа помогает:

— Но ты не знаешь, что теперь с ней делать? 

Калса согласно кивает. 

— Не знаю. Не представляю. Я не могу ее контролировать — и не настолько хочу, чтоб ломать, — но без контроля она теряется сама в себе, пугается мира, которого пугаться не стоит. 

— Мир не безопасен, — напоминает Джа. 

— Не в моем доме. 

Они снова молчат. Лес вокруг них зелен и звонок, дом — громоздкая конструкция, неизящно вписанная между ручьем и чащей. Перед крыльцом — если присмотреться, минуя взглядом заросли дикой розы и ленивые попытки виться виноградной лозы — видно трепещущие хвосты крылатых коней. 

— К слову про твое, — издалека начинает Джа. — А имя ты по какому принципу выбирала? Это же от…

— От Ниалери́н, — с улыбкой кивает Калса. — Из “Баллады о древнейших из древних”. 

Джа приосанивается, вскидывает острый подбородок, смотрит на нее будто бы снизу вверх, хотя, конечно же, наоборот. 

— Это из стиха обо мне. У меня там была возлюбленная, чье имя — “птица”, чтоб ее за крыло цапнуло, — было созвучно со словом “свобода”. До сих пор не понимаю, как тот поэтишка — нищий, оборванный, ты бы видела его несчастные глаза к концу недолгой жизни! Так вот, как он додумывался до этих созвучий?! Мне за всю жизнь только одно в голову пришло, да и то кривое, даже не вспомню. А у него — что не слово, то философия!

“Талант”, — сказала бы Калса, если бы в него верила. Тот поэт был одаренный, спору нет, но одним даром такую балладу не напишешь, в веках ее не оставишь. Имя поэта стерлось, забылось, но песня жива и бьется, бьется, как сердце, обожженное в огне. 

— Обкромсала ты его, конечно, — тянет Джа с сожалением. — Аж грустно стало.

Калса парирует:

— В этом времени имена короче. Твое еще больше обкромсали, срезали, так сказать, всю суть. 

Джа смеется — и где-то в стороне звенят серебряные колокольчики, и им бы — Калсе и Джа — радоваться, но они срываются с места. 

— Ниаль! — кричит Калса. — В дом!

Но разве дом защитит своими хлипкими стенами, если ударит копытами чудовище?

Джа быстрее. Он прыгает в колесницу, тянет поводья на себя, но Калса знает, что его сил не будет достаточно, чтобы сдержать крылатых коней. 

Все забыли, а они помнят: крылатые кони Джайхедни — Призрачный Табун, чудовище, разворачивающееся в бесконечное множество непокорных жеребцов и кобыл, топчущее живое и мертвое. За стеклянной хрупкостью — древняя сила, ни дня не дремавшая. 

— Джа, держи крепче! — приказывает Калса, стоя между испуганной Ниаль и меняющим форму чудовищем. 

— Держу!

А толку?

Калса сжимает трубку в кулаке, думает, как бы усмирить разгневанный Табун, зло косится на испуганную Ниаль, которой хватило ума протянуть к коням руку. 

“Я не знала”, — скажет она позже, а Калса ничего не ответит, бросит на стол деревянные талисманы, отпугивающие мелких демонов, и несколько дней не будет Ниаль учить. Но это потом. 

Сейчас Калса разворачивает перед разошедшимся чудищем колдовство — такое старое, что странно его не забыть. Колдовство разливается звоном и бронзой, тянется по земле, путается в корнях деревьев, как нити путаются — и выпрямляются — на ткацком станке. Калса — ткачиха и швея, ее иголка — слово и жест, ткань — сила и магия, и Призрачный Табун, никому не покорный, чувствует, что придется подчиниться. 

Сеть из света и тени сплетается над их головами, сужается до размеров Табуна, сжимается уздой вокруг разметавшихся голов и тел. Джайхедни держит, не отпуская, тянется схватить узду и хватает, цепляя длинными пальцами ремешки. 

И Призрачный Табун, успокоившись, лениво топчет зелень травы, травы не касаясь.