Терракотовое сердце

— Спать! — Калса щелкает пальцами перед носом Ниаль, бесцеремонно поднимает на руки Шана. 

Шан шипит и выскальзывает, как слизь в воде, но Калса упряма, а Ниаль, получив несколько лишних мгновений, чтоб собрать мысли в кучу, жалостливо пробует уговорить:

— Ну, пожалуйста. На самом интересном месте. Нужно же узнать, чем закончится история.

Калса фыркает, наконец укладывая Шана себе на шею. В руке подрагивает безобидное зеленое пламя, и в его свете Калса выглядит далекой и величественной госпожой, гордой властительницей диких земель. 

В ней мало привычной красоты, как уже успела понять Ниаль. Она не хрупкая, не тонкая, как тростиночка, не светлая, будто лунный лик. Она высокая — очень высокая — и широкоплечая, ее бедра один из торговцев обозвал телегой, а талия угадывается только благодаря кожаному поясу, похожему на корсет, но…

Но Ниаль до сих пор восхищается ее статью, чертами лица: острыми, хищными, суровыми, какие больше ценятся у мужчин, хотя для мужчины у нее, конечно же, слишком аккуратная линия подбородка и мягкий угол скул. Калса напоминает только что возведенный бронзовый памятник — вечное запечатление того, кого непременно заберет время. 

Ниаль правда восхищается и ей до боли обидно, что кроме восхищения она совершенно ничего не может дать.

Калса ведет плечом — Шан нервно кусает ее в шею, но ни следа на темной коже не остается.

— Все истории заканчиваются одинаково, — говорит она, — “и жили они долго и счастливо в облачных замках на верхушках гор”.

Ниаль упрямо мотает головой, садясь в кровати.

— Нет уж! Здесь совсем другое! Там же сломалось и оружие, и…

— И?  — смешливо уточняет Калса. Перекинув зеленый огонь из одной руки в другую, она отводит от лица прядь, выбившуюся из трех слабых кос, смотрит на Ниаль ласково и строго. — Без “и”. Оружие сломано: чудовище не берет ни секира, ни кнут, ни тонкие чары Короля Воздуха. Хозяин Воды спасает водные народы, но реки выкипают, отравленные ядом змея. 

Ниаль понимает: истории быть. И освобождает место, придвинувшись поближе к стене. 

Калса, вздохнув, садится на кровать, поправляет покрывало, почти нежно гладит Ниаль по щеке — шершавая, вся в мозолях ладонь едва ли не оставляет царапины. 

— Змей жесток. Но богиню огня не просто так прозвали Неудержимой: она подняла волну лавы из-под земли, раскроив остатки леса лезвием колдовства. — Помолчав, Калса почти грустно добавляет: — Так давно не колдуют: сильно и беззаветно, вырывая по куску плоть сотворенного.

Она говорит, а у Ниаль отнимает дар речи: если раньше она считала Шана хорошим рассказчиком, то только потому, что Калса молчала за стеной. 

Для Калсы часть о колдовстве более ценна, чем весь предшествующий бой, и в ее словах не восхищение героями — богами, как напоминает себе Ниаль, — но их признание. 

Король Воздуха обретает больше описаний: он изворотлив, гибок и умен, он не лишен страха, а потому рассудителен, он не рвется совершать подвиги, но отводит беду — наполненный ядом ветер — от маленьких деревень вниз по высохшей реке.

Богиня огня, кроме прозвища “Неудержимая”, получает несколько тумаков от чудовища, но упрямо и гордо вскидывает мятежную голову и признает собственную слабость. И это, по словам Калсы, самое яркое проявление силы. 

А чернокосая женщина оказывается богиней земли — лесов и полей, если точнее — и после пятого разорванного кнута, о каждом из которых Калса говорит, а Ниаль жалеет, решает придумать другой способ остановить змея.

И колдовство… Как Калса о нем говорит: радостно, лихо, красочно. 

— Воды выкипали, — напоминает, — и над землей белел туман — пролитое молоко, отравленное змеиной чешуей. Коснувшись человеческой кожи, туман оставлял болезненные кровавые следы, и боги сочли кровь слишком ценной, чтоб отдавать ее пустоте. Они собрали все, что смогли собрать, из собственных вен выпустили алые ленты и подняли их над головами. Король Воздуха сплел их в тугую веревку, спаял силой слова — сильнее не было волшбы — и накинул петлю на шею чудовища. 

Наверное, в глазах Ниаль чересчур много чистого восторга и чересчур мало сна: Калса обрывает себя на полуслове, щелкает ее по лбу и снова приказывает ложиться. 

И в этот раз Калса совершенно серьезно гасит зеленый огонь, собрав пальцы в пучок.

***

Наутро Калса вскакивает от давно забытого ощущения – предчувствия. Измерив шагами комнату и счетом – пульс, приходит к выводу, что предчувствие неплохое, но странное, каким бывает все новое или затерявшееся в недрах памяти. 

Наспех одевшись, Калса оставляет на подушке Шана, недовольно поджавшего хвост, и выскальзывает в кухню. За много лет она впервые замечает дрожь в пальцах и трепет сердца, и думает: странно.

Думает и стряхивает мысль с густых кудрей. Подцепив витой шпилькой половину волос на затылке, сдувает непослушные пряди со лба, ополаскивает лицо водой и вспоминает еще одно — чары. 

Ночной рассказ о древней магии разбередил в Калсе тоску и восхищение, и сейчас — в тихом лесу на грани времен — она решает, что нужно поворожить на старый манер. 

Очень много лет назад, когда век еще назывался темным и когда миры качались в раздрае, перебитые и перебинтованные, человеческим женщинам была дарована сила. Теперь эта сила попирается ногами мужчин, забывших собственную, но тогда…

Тогда, гордые и непокорные, женщины пророчили недалекое будущее, шепотом сказанное богами на ушко. Тогда им хватало ума не подчиняться, но подчинять, тогда их покорность была только для земли, огня, воды и ветра, и неба, простертого над головой. 

Калса вспоминает нехитрые обряды и, недолго размышляя, подхватывает три камешка: солнечный сердолик, радужный флюорит и голубой цианит. Каждый, сжав покрепче в кулаке, поднесенном к губам, шепотом нарекает именем, вкладывая в звуки всю память, какую способны вместить в себя слезы земли.

Сердолик она бросает в огонь — камень идет трещинами, в паутине которых проглядываются пауки-дыры. Нет, не пламя разгуляется у ее дома, и Калса почти с сожалением вздыхает. 

Флюорит ждет вода. Калса бросает камень, держа его над ведром — и камень тонет, глухо опускается на дно. Нет, не вода лизнет прохладой ее порог, и печаль стягивает грудь тугим корсетом.

Цианит она долго вертит в руках, не зная, что бы придумать. Запустить его в сторону развернувшихся полей — толку от гадания, если за ответом идти дольше, чем ответ будет ее ждать. Подбросить над ладонью — слишком просто и непонятно. 

Пока Калса думает, просыпается Шан и нагло ползет по ноге, путаясь в складках ткани.

Она выдыхает смешком, свободной рукой находит под юбкой змея и укладывает на плечи. Говорит:

— Мог бы попросить, а не лезть под одёжку. 

Шан пробует языком кожу на ее шее, шипит в самое ухо:

— Не хотел тебя отвлекать от умных мыс-с-с-с-слей.

Мысли у Калсы не умные, а ускользающие, как вынутые из воды гады, но вслух она, конечно же, не произносит ни слова, согревая в ладони камень. 

— Брос-с-с-с-сь, — говорит Шан. — Ты уже знаеш-ш-ш-шь, кого ждать, так брос-с-с-сь. 

И Калса, вздохнув, правда бросает цианит. 

Вверх.

Неизвестно с какой ветки слетает сойка — рыжеголовая птичка, крикнув что-то неразборчивое и звонкое, подхватывает камешек в воздухе. 

Да, ветра Калсе вправду недостает. 

Гадание — старое и смешное — оказывается очень внятным и снова будит воспоминания, давно обросшие сказкой и скинувшие шелуху правды. 

Когда-то давно бог ветра и богиня лесов и полей — одни из старейшей четверки мертвых богов — заспорили, кому достанутся птицы. 

Бог ветра сказал: “Птицы летают в небе, их крылья чувствуют ветер, как я, они легки и звонки, как я, они не терпят неволи, как я. Мне же над ними властвовать”. 

Богиня лесов и полей, взглянув на него сверху вниз, ответила: “Но каждая птица рано или поздно спускается на землю, чтоб дать отдохнуть натруженным крыльям, а все, что касалось земли, подчиняется мне”.

Конечно, в человеческих устах история изменилась до неузнаваемости: мирный спор развернулся долгой битвой, в которой то гибло все живое, то возрождалось мертвое, то плавились небеса, то взлетали камни, однако в действительности все было легче сойкиного пера. Богиня огня и бог морей рассудили здраво: у их сестры и без того много власти, а брат и без того гол как сокол, так пусть соколы и другие крылатые твари будут под его покровительством. И спор закончился, едва ли начавшись.

Калса вспоминает забытую байку и думает, что слишком этот день затягивает ее в прошлое. 

Тряхнув головой и переступив с ноги на ногу, она набивает травами трубку и раскуривает до сладковатого дыма. 

— Как бы Ниаль это все объяснить? — спрашивает она Шана. 

Шан вздыхает, удобнее укладываясь кольцами вокруг ее шеи, говорит:

— Ниаль не так глупа, чтоб ничего не понять, и иного мира она не знает. К тому же, — он поднимает голову, смотрит Калсе в черные глаза, — я не зря ей с-с-с-с-сказки ш-ш-ш-шипел. 

Калса усмехается, делая затяжку, и кивает. 

Вправду, не зря. Так пусть ее не пугает воплощение старых историй.

***

— Хватит реветь, — говорит Шан, — с-с-с-с-соберись. 

Ниаль скрещивает на груди руки, отворачивается. 

Собираться — и колдовать — она совершенно не хочет. Крики Калсы и ободряющее шипение Шана выводят из себя, свое же неумение — злит и расстраивает, и лучшее, что Ниаль может сделать — сбежать к ручью. 

За тонкими стволами деревьев проглядывается их дом: большое и многоугольное строение в один этаж расползается между кустов дикой розы, чертополоха, калины и крыжовника, ютится в ласковой тени рябины и вишни, прячет в тени собственной робко выпрямившуюся малютку-яблоньку. Рядом с яблонькой сидит босоногая Калса. Курит трубку. Смотрит не прямо, как всегда, но вверх, будто гадает по птичьему полету, насколько лихими будут ветра. 

— Почему она такая? — всхлипывает Ниаль, отходя от ручья. — Она всего лишь женщина, а ведет себя, как… Не знаю. Горная Хозяйка. 

Горная Хозяйка — еще одна сказка о демоне горы. Женщина в хрустале, малахите и бронзе, безжалостная властительница камней и руд, затянувшая в лабиринты пещер не один десяток юношей и девушек, она требовала подношений и подарков, и люди каждый год приносили ей то, чего не могла дать горная порода. 

Шан, лизнув прохладу дня, говорит:

— Ты не права, пташ-ш-ш-шка. Она не прос-с-с-сто женщина, она богиня. 

Ниаль дергает плечом, сбрасывая очевидную ложь. 

Калса не богиня. Ниаль видела в городе картины и статуи богинь: все они величественные и прекрасные, тонкие, как тростник, легкие, как ласточкино перо, они милосердные и ласковые, они влюблялись в земных юношей и одаривали их славой и светом. Все, что могла подарить Калса, — несколько жестоких слов и несколько ссадин, которых Ниаль пока что не доставалось. 

— Богини на небесах, — со злым смешком отвечает Ниаль. — Они сидят на…

— … на златых тронах и пьют звон зари из горного хрус-с-с-с-сталя? — Шан оборачивается кольцами вокруг ствола клена, поднимается к ветке, чтоб, свесившись, смотреть Ниаль в глаза. — Ес-с-с-с-сть и такие. А ес-с-с-сть такие, что уш-ш-ш-ш-шли в мир людей, и называютс-с-с-с-ся земными.

Это Ниаль тоже слышала. Легенды о шестнадцати старых богах, одолевших чудовищ, Шан рассказывал ей перед сном, но старые боги, как думала Ниаль, — большая и глупая выдумка. То ли дело новые — величественные хозяева человеческих жизней, смотрящие на мир из-за вуали облаков. 

— Не ври мне, Шан, — говорит, — лучше помоги колдовать.

Со стороны дома слышится странный звук, будто с неба сыплются монеты и колокольчики. Шан и Ниаль оборачиваются и видят, как Калса лениво поднимается с лавки, надевает туфли и ждет, подняв голову. 

— Нет времени, пташ-ш-ш-шка. Пойдем. 

И Ниаль идет, наученно не наступая на ползущего перед ней Шана. 

— Шан… — зовет она. — А что сейчас будет?

— Гос-с-с-сть, — протяжно отрезает Шан. — Король Воздуха. Дорогой друг, чтоб ему провалитьс-с-с-с-ся в ущелье. 

— А если серьезно?

— С-с-с-серьезно. 

Когда ручей остается за их спинами тонкой блестящей лентой, Ниаль окликает Калсу, но Калса взглядом приказывает умолкнуть, жестом — встать за ее спину. И Ниаль не смеет не повиноваться. 

Ниаль вскидывает голову и смотрит в синеву ясного неба и на бледную дымку, спускающуюся к ним.

Король Воздуха на своей хрустальной колеснице. Колесница звенит, воет, копыта его белогривой и легкокрылой семерки высекают из ветра не искры — сизые облака. 

Уже на земле кони останавливаются, мотают пепельными головами, бьют по траве, едва ли ее колыша, успокаиваются под ласковые увещевания. Король Воздуха — то ли юноша, то ли молодой мужчина — ерошит серебряные волосы, будто красуясь, сверкает глазами цвета горечавок, и столько в нем неумолимой свободы и несокрушимой грации, что дух захватывает. 

Ниаль вдруг стыдится своей угловатой неуклюжести, их с Калсой ветхого домишки, земли этой в глубокой зелени разгорающегося лета. Думает, что Калса, сколь бы не была красива, такой величественностью похвастаться не может, что ее болотная юбка, потрёпанная у подола, не стоит и ниточки с нежно-лавандового наряда Короля Воздуха. 

Но когда Калса хмыкает, привлекая внимание, Ниаль стыдится своей слепоты. 

Если и есть женщина красивее Калсы, то Ниаль готова оспаривать это тысячу раз. Густые — настолько густые, что прихватить шпилькой удается не больше половины, — темные кудри струятся по спине до самой поясницы, белая рубаха из тонкого льна сбилась набок, оголив покатое плечо, и от гордости, от непокорной силы, идущей от Калсы, становится больно дышать. 

В ней нет юношеской легкости, но есть смесь дикой и строгой красоты, и в том, как она скрещивает под грудью смуглые руки, как дергает подбородком, будто заигрывая со старым знакомцем, нет ничего необычного. Но в этой простоте — мудрость и сила, красота и ум, и самое крепкое, несокрушимое колдовство. 

Калса, бросив гостю несколько слов и несколько же улыбок, глядит в сторону Ниаль и, недолго думая, подтягивает за плечо к себе. Король Воздуха одаривает их обеих искристой и легкой радостью встречи, и заинтересованно — хочется верить — смотрит на Ниаль.

— Изумительно, — говорит он то ли нараспев, то ли по слогам. Обходит — облетает даже — Ниаль по кругу и повторяет: — Изумительно. Калса, вечность моя, я знал, что ты сильна и руки твои золотые, но чтоб создать человека… Уму непостижимо. 

Калса горделиво ведет головой, плечом, рукой, пару раз касается мундштуком губ. Отвечает:

— Ты же это ожидал увидеть?

— Признаюсь, — он кладет ладонь на грудь, чуть склоняет голову, — я ничего не ожидал — не верил даже. Калса, ты… Неподражаема. 

Калса выдувает зеленый дым ему в светлое лицо, Король Воздуха отмахивается, переступает — не касаясь земли — с ноги на ногу, щелкает пальцами перед собой — и дым превращается в иней. 

Летом. 

Ниаль вскрикивает, отходя к стене, а Король Воздуха округляет глаза. Фиалковые. 

— Чего это с ней? Я сделал что-то не так? Она сломалась?

Калса закатывает глаза — Ниаль даже проверяет, не изменились ли они, не сошла ли сама Ниаль с ума.

— Джа, честное слово, иногда у меня ощущение, что из нас всех ты и самый младший, и самый глупый, и если бы не твои подковерные игры сам-знаешь-в-какое-время, я бы засомневалась в твоей сути. 

Джа — Король Воздуха, рядом с Калсой совершенно перестает выглядеть королем — комкает улыбку, пожимает плечами.

Он смотрится более женственно, чем Калса, но Ниаль понимает: его легкость, наивность и видимая слабость — все для отвода глаз. В конце концов, если это правда тот, кто сражался с чудовищами, в нем нет того, что он так старательно хочет показать, и есть то, что сделало его покровителем воров, актеров и ученых. 

— И не в твоем стиле, — тянет Калса, — сорваться лавиной со своих ненаглядных гор ради пустого трёпа. 

Джа кивает, протягивая ей руку. 

— На пару слов, моя бесценная. На пару важных слов.