Терракотовое сердце

За три недели с Калсой Ниаль поняла две вещи: первая - быть живой очень тяжело; вторая - у Калсы отвратительный характер. Ниаль даже забывала о ее силе и своем восхищении, а Калса... Калса мнила себя королевой, имеющей над всем власть.

«Она всего лишь женщина, - жаловалась Ниаль Шану. - Обычная женщина, их в городе толпы ходят». Шан, шипя и извиваясь у ее ног, напоминал, что обычные не способны творить чудеса. Чудом он, конечно, называл ее, и Ниаль успокаивалась.

Нельзя сказать, что Калса была злой, но нетерпеливой и вспыльчивой была. Пытаясь научить Ниаль колдовству, она быстро переходила от мягких наставлений к громким упрекам, резала словами и била ладонью по рукам так сильно, что кожа горела красным весь следующий день. Давая указания, она ограничивалась скупыми обрывками фраз, но ругань ее пестрила витиеватыми выражениями, которых Ниаль нигде больше не смогла бы услышать.

Сейчас Ниаль рассержена и расстроена: заклинание не получается, магия не искрит, лес изучен до последнего куста, а до города - целых три дня и пыльная дорога. На берегу ручья, играючи прокладывающего свой путь между каменных берегов, Ниаль думает, что с Калсой жить - сущая мука, что проще было бы сбежать, минуя широкие нивы с зелеными волнами колосьев, сизую рябь ковыли на забытых полях.

- Пташ-ш-ш-шка упорхнула, - посмеиваясь, окликает ее Шан.

Ниаль оборачивается через плечо, крепче обнимает согнутые колени.

- Домой зовешь?

- А пойдеш-ш-ш-шь?

А куда денется?

Ниаль может сколько угодно грезить о побеге и свободе, но она примотана к Калсе черно-красными нитками, пришита намертво оловянной иглой. Ей, темноглазой и сильной, на голову Ниаль выше, не получается ни перечить, ни слово кривое сказать. А может, то в Ниаль мало стойкости и много покорности?

- Давай еще чуть-чуть посидим? - просит Ниаль. - Не хочу назад.

Шан принимает ее «посидим» без встречной шпильки, ласково называет пташкой, сворачивается кольцами на нагретом камне. Сколько он живет с Калсой? Всю ее жизнь? Всю свою? Много ли они прошли дорог, как давно поселились в лесу и зачем?

Калсу Ниаль почти ни о чем не спрашивала: та отвечала быстро и нехотя, будто отмахивалась от назойливого жука, запутавшегося в волосах. Шан разливался рассказами долго и красиво, но из его шипящей речи понятно было еще меньше, чем из скупых отговорок Калсы.

Ниаль вдруг остро осознает свое бессилие, смаргивает предательские слезы, но щеки все равно становятся влажными.

- Мне надоело не оправдывать ее ожидания, - говорит. - Надоело, что она меня за человека не считает. Разве я просила меня создавать? Не просила. Она будто дала мне жизнь в долг, а я все никак не скоплю, чтоб его вернуть.

Шан вздыхает, шуршит чешуей по шершавому камню, приподнимает голову размером с куриное яйцо.

- Калс-с-с-с-са никогда не будет довольна. Вернее, пока с-с-с-с-сама не захочет. Ты думаеш-ш-шь, она злитс-с-с-с-ся на тебя, но это не так. Ее злит с-с-с-с-с-собс-с-с-с-ственное бес-с-с-с-с-силие. Предс-с-с-с-ставь, как она разочарована в с-с-с-себе, не зная, как тебя обучить.

- Разве так сложно признать поражение? - Ниаль утыкается носом в колени, хмурит светлые брови.

Ей не понятно стремление Калсы доказать кому-то свою гениальность, непонятно, почему она совершенно не дает Ниаль никакой свободы, почему даже в городе держит ее подле себя.

Ниаль вспоминает, как на прошлой неделе они вышли из леса с двумя корзинками и мешочком монет, чтобы пополнить запасы. День был совершенно желтым и ярким, но Калса нервно подобрала юбку и сказала поторопиться, потому что грянет гроза.

Гроза если и грянула, то Ниаль ее не заметила, увлеченная городом и его чудесами. Колдовство Калсы показалось вдруг тусклым и хлипким в сравнении с мельницами, фонтаном, золотым колоколом под треугольной крышей, цветастой толпой, теснящейся между прилавков.

Калса запретила отходить от нее, запретила разговаривать с людьми, запретила снимать капюшон и перебрасываться словами с Шаном. Шана, к слову, носила на шее как ожерелье, и он покорно терпел ее прихоть, отпугивая народ.

Наверное, поэтому им везде делали скидки, но тогда Ниаль не думала о деньгах.

Они слонялись между мешков со специями и ящиков с овощами, между лавок с украшениями и тележек со сладостями, между швейными мастерскими и звонкими кузницами. Ниаль не успевала переводить взгляд, а Калса вела ее по брусчатке, легко лавируя в человеческом потоке.

В минуту одной из остановок Ниаль засмотрелась на связки янтарных браслетов, но Калса потянула ее за рукав - и они снова двинулись дальше, пополняя корзинки и опустошая кошель.

Уже дома Ниаль среди продуктов нашла сверток со сладостями и янтарный браслет, нужный Калсе для колдовства. Но колдовство не задалось: Калса перепроверила рецепт и поняла, что ошиблась и никакой янтарь ей совершенно не нужен. На удивление, эту оплошность она приняла легко и простодушно, а браслет предложила выбросить или оставить самой Ниаль.

Шан потом сказал, что если потереть его в ладонях, то он будет пахнуть сладким теплом, и не соврал.

- Пойдем домой, - шелестит Шан, сползая с камня.

Ниаль вытирает слезы, шмыгает носом и поднимается.

Плачь, не плачь, а делать нечего. День клонится к вечеру, красит охрой листья деревьев, траву, играет на поверхности ручья червленым золотом. Ночью лес опаснее, а Ниаль слаба и труслива, ей не справиться самой.

Когда они выходят к дому, Ниаль видит Калсу сидящей на лавке возле низенького деревца. В левой руке дымит трубка, возле босых ног - мягкие туфли из коричневой кожи, справа, между пальцев, искрит зеленое пламя - совершенно безвредное колдовство для освещения, которому Ниаль никак не может выучиться.

- Успели к ужину, - говорит Калса, не глядя на них.

Шан отвечает:

- С-с-с-с-с-с-старалис-с-с-сь.

Калса морщится, ведет покатым плечом - белая льняная рубаха сползает набок.

- Знаешь, я иногда надеюсь, что ты однажды заблудишься в том лесу и перестанешь ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-шипеть у меня над ухом.

- А кто будет тебя развлекать? - смеется Шан.

- Желающие найдутся.

«Это вряд ли», - думает Ниаль. Думает, но, конечно, не говорит, а молча шмыгает в дом, стараясь не грохнуть дверью.

***

- Шан, на пару слов, - требует Калса, старательно стачивая резкость тона до мягкости. Получается слабо.

Шан, однако же, покорно подползает к ней по теплой земле, оборачивается вокруг ствола молоденькой яблони, замирает на ветке.

- Чего изволиш-ш-ш-ш-шь?

Чего изволит? Терпения и трепета, милосердия и всепрощения, но Калса из другого теста - соленого и тугого, которое не едят, а бьют тяжелой рукой, придавая нужную форму.

Говорит, ведя плечами:

- Как она?

Шан пробует воздух языком, прикрывает желтые глаза.

- Чудесно, - иронично тянет он. - Ес-с-с-сли бы не твои придирки, было бы лучш-ш-ш-ше.

Калса хмыкает, подносит трубку к губам, но затяжку не делает. Думает. Мысли наскакивают одна на другую, как спаривающиеся зайцы, мечутся ранеными зверями, пенятся морскими волнами - совершенно не ее стихией. Калсе бы заниматься камнями, подчинять металлы, почти никому не покорные, благословлять поля и путать лесные тропы, но Калса нашла себе развлечение не по масти. И теперь мается.

- Разве я придирчива? - затяжка, долгий выдох горьким дымом.

Шан меняет ветку, лениво располагается - землисто-зеленый в свежей яркости листвы. В нем, Калса чувствует, бьются ее тревоги и растворяются, как туман в лучах взошедшего солнца. В нем, Калса знает, слишком много ее самой, но затертой, сглаженной - точно камень на морском берегу.

Шан говорит:

- Ты будто ее ненавидиш-ш-ш-ш-шь. А она ничего не с-с-с-с-сделала.

- Она не оправдала ожидания, - отражает Калса.

- Твои ожидания. Не ее вина, что ты их нас-с-с-с-строила, как облачных дворцов.

- Она должна была стать идеальной.

- А разве не с-с-с-с-с-стала?

Их разговор заходит в тупик: Калсе нечего сказать против. Шан прав: ее изломанные грезы не срослись с реальностью, потому что идеал, как знала Калса, не в безупречности линий, а в случайных сколах. В Ниаль этих сколов и без того мало, но злость, так тщательно задушенная, иногда вырывается из оков.

- Ты забыл, кому служишь? - в голосе Калсы звенит сталь.

Шан быстро свивается по ветке, переползает на ее шею, ласково треплет языком по щеке.

- Помню, - шепчет. - Но ес-с-с-с-сли бы ты желала глупой покорнос-с-с-сти, завела бы с-с-собаку.

Здесь он снова прав, и Калсе снова не нравится его правота.

Калсу злит собственное бессилие, собственная самонадеянность и глупость. Ее руки не для тонкой работы, как говорил дорогой друг. Ее ум не для терпеливой нежности, как говорил еще один дорогой друг. Ее сила для войны и власти, как говорила дорогая подруга.

Но Калса на то и Калса, чтобы пытаться всех переубедить, и девчонка - Ниаль, ее робкое чудо - тому доказательство.

- Она слишком эмоциональна и слишком глупа, - напоминает Калса, вставая с лавки. Решает: раз терпения мало, нужно ходить вокруг дома, пока не устанут ноги или не очистится разум. - Еще - энергия застаивается, никак не хочет двигаться вдоль позвоночника.

Шан фыркает.

- Заплети ей одну кос-с-с-су вмес-с-с-сто двух.

Теперь фыркает уже Калса, затягивается посильнее, выдыхает Шану в острозубую морду.

- И каким боком здесь косы? - спрашивает.

Шан, потрепав языком, отвечает:

- Люди верят.

"Люди".

Калса делает несколько коротких затяжек, не отрывая мундштук от губ, морщит нос.

- Люди верят и в то, что женщина, хоть раз носившая штаны, не сможет родить.

Шан прыскает смешком - Калса научилась различать переливы его шипения.

- Ну, - тянет, - ты нос-с-с-сила и родить не с-с-с-смогла.

Калса парирует:

- А как же девчонка?

- Ниаль ты с-с-с-создала.

- Она мне как дочь! - срываясь на хохот, отвечает Калса.

Шан отрезает:

- Едва ли.

Едва ли.

Калса резко останавливаться, кусает мундштук почти до хруста дерева, думает.

Ее отношение к девчонке - Ниаль, как вечно поправляет Шан, - больше напоминает отношения хозяйки и щенка, тыкающегося мордой в ногу. Калса пытается ее подчинить, вылепить из нелепой склейки костей и кожи что-то полезное и ценное, сильное и живое. Но получается довести до слез, ручья чуть в стороне от дома и жалоб.

Рациональность Калсы не прощает ошибок и бессмысленных эмоций, но иррацинальность... Иррациональность вызревает и ошибками, и эмоциями, и грубыми словами, и голубым льном.

Когда Ниаль освоилась в теле и прижилась в нем так хорошо, чтобы не выпадать при случае, Калса поняла, что нужно ее одеть. Белую рубаху, как у самой Калсы, найти было несложно, но все юбки были слишком велики и совершенно не шли светлокожей и ясноглазой Ниаль. И тогда в Калсе проснулась первая глупость: создать ей платье без рукавов. Из голубого льна.

Шан долго над ней смеялся. Говорил, мол, обрядила свою девчонку - тогда еще сам не называл по имени - в цвет неба, но не подумала, что будет пачкаться в земле. "Ну и пусть, - простодушно ответила Калса. - Постираем. А не отстирается - поколдуем".

Позже она приучила Ниаль к сказкам на ночь - их с удовольствием шипел Шан - и потащила в город на рынок. Купила ей янтарный браслет и какую-то сладость, не без труда сдвинула грозу к стыку ночи и сумерек. Было ли это нужно? Вряд ли. Но Калсе хотелось.

А сейчас хочется загладить вину.

- Что мне сделать? - спрашивает она Шана, в шестой раз обходя дом.

Шан ворочается у нее на шее, треплет языком, как маленьким флагом на празднике.

- Извинятьс-с-с-ся ты не будеш-ш-ш-ш-шь. Можеш-ш-ш-ш-шь обнять. Ей понравитс-с-с-с-ся.

Калса вытряхивает из трубки сгоревшие травы, кривится, но твердо решает: нужно.

А в пороге меняет решение и тяжелой рукой взъерошивает золотистые волосы. Но Ниаль - она видит краем глаза - и этому рада.