Терракотовое сердце

Калса хмурится, недовольно поджимает губы, цокает языком.

- Вода, глина и воск, - перечисляет она, мелкими шагами меря узкое пространство забитой комнаты, - немного калинового сока, листья одуванчика, сосновая кора, мед...

- Помню, - вьется у ног змей, - помню. Ты мне долго чеш-ш-ш-шую трепала со своим рецептом.

Калса хочет наступить ему на хвост, но вместо этого спрашивает, где хвост начинается.

- Ш-ш-ш-ш... Боишьс-с-ся. Когда ты боиш-ш-шься, то начинаеш-шь надо мной издеватьс-с-ся. Хотя больш-ш-шей издевки, чем имя, ты не придумаеш-ш-шь.

Калса хмыкает:

- Вызов принят, Шан. Если все пройдет как я захочу, будет тебе с десяток новых прозвищ.

Шан миролюбиво отползает в угол, сворачивается в пять широких колец, таращит из полумрака желтые глаза. А Калса, оттягивая момент, рассуждает вслух:

- Хочу, чтоб волосы были серебряные, чтоб как звезды, как небесная сталь. И глаза пусть будут синими-синими, как горечавки. Или вереск на холмах у подножия гор.

Калса еще продолжает, рисуя мысленно образ такой дивный и тонкий, чтобы самый искусно созданный меч показался уродливым ножом мясника, чтобы драгоценности в чертогах Короля Воздуха меркли.

Но, конечно, Шан из угла шипит, как вода в разогретом масле. Смеется.

- Да, гос-с-с-спожа, мечтаеш-ш-ш-шь ты ярко, да делаеш-ш-шь криво.

Калса вскидывает острый подбородок, морщит почти изящный нос, но не отвечает. Раскуривает трубку из сосны в тщетной надежде успокоиться.

Она долго и трепетно собирала свое творение из всего, что находила в лесу, и теперь, стоя перед не свершившимся - пока - чудом, медлит, покусывая деревянный кончик мундштука.

Глина - для основы, сила Калсы, то, над чем она больше всего имеет власти; воск - для вязкости, то, над чем Калсе нужно постараться; вода - для жизни, то, с чем Калса всегда в ладах, но что вынуждена уговаривать.

- Должно получиться... - шепчет она, цепляясь взглядом за детали.

Сглаженные углы, мягкие изгибы, тонкие, но четкие линии. В ее чуде - вся сила жизни, бессмертие в бескровном теле, смерть в горячем сердце за сталью ребер.

- Не тяни! - шипит на ухо Шан.

Калса косится на него, щурит карие глаза.

- Ты когда успел приползти?

Шан кладет голову ей на плечо, трепещет в воздухе тонкая ленточка языка.

- Не отвлекайс-с-ся. Оживляй.

Калса передергивает плечами - и Шан недовольно шипит, немного путается в ее темных кудрях, открывает широко пасть с двумя клыками, пугая, но Калса щелкает по одному из клыков ногтем.

- Тс-с-с-с-с-с! - возмущается Шан. - Жес-с-с-стокая хозяйка. Жес-с-с-с-с-стокая.

- А ты баран, - Калса выдыхает дымом ему в морду. - Забыл главное правило колдовства? «Имя - важнейшая составляющая сути, ее путеводная звезда...»

- «... и движущ-щ-щая с-с-с-ила», - заканчивает за нее Шан. - Так давай. И не ври, что не придумала.

Калсе не надо врать - она правда не придумала.

В погоне за материалами, в веренице бессонных ночей и смазанных дней, в выверенных узорах меток и рун, в четких словах заклинаний Калса упустила имя - одно лишь слово, несколько скрепленных вместе звуков, наделенных смыслом.

И теперь стоит, раскурив сосновую трубку, замерев перед незаконченным чудом, будто добежав до нужной двери, да забыв ключ.

Шану, очевидно, надоедает ждать и он кольцами оборачивается вокруг шеи Калсы: так туго, что, будь она человеком, давно бы потеряла создание.

Но Калса не человек, а значит - имя даст любое.

Она втягивает побольше дыма, смыкает покрепче губы, чтобы ничего не вырвалось раньше времени - раньше двух с половиной шагов со своего места к чуду.

Шан услужливо сползает вниз, вьется у ног, напоминает, что на его слабые силы Калса тоже может рассчитывать. Будто бы ей оно надо.

Сейчас - не более пальца между ее губами и губами из глины, воды и воска, накрашенных калиновым соком. Калса знает, что ее глаза загораются золотом, что темнота сырой земли в них сменяется жаром пустыни, янтарем, походит на капли смолы на коре яблони. Знает, что Шана ее колдовство страшит, как может страшить дикая сила, посаженная на цепь. Знает, что нарекать - не ее забота, но нужно же когда-нибудь начинать.

Она выдыхает имя вместе с дымом.

И чудо открывает глаза.

***

Ниаль знает свое имя, будто сама им и является. Но совершенно не представляет, кто перед ней.

Через мгновение, скрашенное терпким запахом и удивительно мягким прикосновением к щеке, Ниаль решает, что смотрит на женщину. Позже мысленно называет ее красивой и пробует понять что-то еще, но слова, возникающие в голове, цепляются друг за друга в бессвязную цепочку образов.

Женщина кривит лицо с чертами острыми, как ножи на стенах, морщит длинноватый нос, и столько в ней дикой, необузданной силы и непокорной грации, что Ниаль шумно выдыхает, не выдержав наплыва эмоций.

Эмоции - горячие и тугие, звонкие и цветастые, кривые и робкие носятся в недвижимом теле, а тело - непослушное и будто бы чужое. Разум, к счастью Ниаль, ее собственный.

- Какой кошмар, - говорит женщина, скрещивая под округлой грудью руки. В одной держит что-то тонкое, что Ниаль не может ни рассмотреть, ни угадать.

По ноге - Ниаль вздрагивает, почти теряя равновесие, - ползет влажным холодом, оборачивается вокруг талии, тянется по спине, чтобы замереть на плечах.

- Где кош-ш-шмар? - тихим хрипом возле уха. - Вижу крас-с-с-соту.

Ниаль соглашается с голосом: да, она тоже видит и тоже готова спорить, но ее голос будет тише шепота.

Женщина вскидывает подбородок, встряхивает длинными каштановыми кудрями. Когда она заговаривает, ее голос звучит резко и четко.

- Посмотри на это. Что с волосами, что с телом? Разве я делала ее такой тощей? Ей не хватило глины или воска? Она рыхлая и какая-то нескладная.

Шепот возражает:

- Волос-с-с-сы - точно золото, с-солнечный с-с-свет, отражение огня на конце лезвия.

- Рыжина эта глупая...

- А кожа нежна, как ш-ш-ш-шелк.

- Шелк разве нужен в лесу?

- Но он крепок.

- Ее руки слабые и тонкие.

- Ее тело гибкое и податливое твоим чарам.

Ниаль слушает их вполуха, не запоминает. Ей немного жаль своей нескладности: в конце концов, нескладность кажется вполне себе достойной партией для совершенства. Совершенство - женщина с бронзовой кожей и темными глазами - кривится и злится, меря шагами пространство, и ее тяжелая юбка мечется за босыми ногами.

- Пос-с-суди с-с-сама, - шипит голос, - твое чудо хотя бы живое.

Женщина фыркает.

- Шан, если живое - это тело без движения и звука, то на холмах целые деревни, а не братские могилы. Заткнись, ради своего же блага, иначе придушу.

Шипение кажется Ниаль язвительным смехом, и она жалеет, что не способна повернуть голову. Невероятно интересно увидеть создание, смеющее перечить этой женщине, но создание сползает тем же путем, каким поднялось.

Ниаль смотрит вниз: у ее ног кольцами сворачивается длинная темная лента. Лента поднимает голову, кивает, будто приветствуя, и снова заговаривает с женщиной:

- Калс-с-с-с-са...

- Ой, придержи язык на моем имени. Его ты выговариваешь еще хуже, чем свое.

Шан язык не придерживает, но пробует им воздух. Терпеливо сносит издевку, так же терпеливо смотрит, как женщина - Калса, старательно запоминает Ниаль, - выверенными шагами расхаживает от стены к стене. И только потом решается продолжить:

- Твое чудо живо. Но вс-с-с-сему нужно время.

Калса взмахивает руками, лихо разворачиваясь на пятках:

- Какое время, Шан?! Я и без того потратила слишком много времени на эту безделицу, а она просто стоит! Грош ломанный - вот ее цена.

Ниаль становится обидно. Так обидно, что щиплет глаза и по щекам течет мокрое и теплое, но быстро остывающее.

- С-с-с-с-смотри, - говорит Шан.

И Калса отвечает:

- Вижу...

Из ее голоса исчезает спесь, смывается гнев, стирается разочарование. А Ниаль продолжает смотреть на нее сквозь мутную пелену и надеется, что этим хотя бы не накличет на себя большее лихо.

Но лиха нет.

Есть прикосновение: такое же мягкое, каким было первое, но горячее, крепче. Ниаль снова жалеет: она не может удержать это чувство, не может прижаться к руке, но может ждать.

- Я хотела синие глаза, - выдыхает Калса. - А эти... Как штиль. Гляди-ка, Шан, какой чистый цвет. Лучшая бирюза не всегда такой чистой бывает.

Шан снова оказывается на плече, но уже у Калсы, за ширмой густых кудрей.

Калса всматривается в лицо Ниаль, будто ищет там что-то и почти находит, а Ниаль продолжает радоваться касанию, еще не слетевшему с ее лица.

Крепкие пальцы оглаживают щеку, убирают прядь за ухо, замирают в углу челюсти. И лицо у Калсы спокойное и сосредоточенное, с морщинками у глаз, - карих, смотрящих в самую душу, - между прямых бровей, сведенных к переносице.

- Стеклышки, - говорит Калса почти шепотом, - без ума и силы.

Шан ей перечит:

- Ум и с-с-с-сила - колос-с-с-сья в поле: что пос-с-сееш-ш-ш-шь, то и пожнеш-ш-ш-шь.

Лицо Калсы разглаживается, смягчается улыбкой на тонких губах, теплеет взгляд.

Ниаль вдруг остро понимает, что шанса может не быть, и нужно подчинить себе неповоротливое, глупое и рыхлое тело, нужно зацепиться за ослабевшее касание и прижать к себе эту ладонь, нужно сделать хоть что-то, лишь бы оправдать самую маленькую надежду Калсы.

Ниаль поднимает ногу над полом и делает шаг.

- Ну твою ж!.. - вскрикивает Калса, подхватывая ее под руки. - Куда ты собралась? Еще дышать нормально не научилась, а уже уходит. Нет, дорогая моя, так меня не устраивает.

Она говорит много, легко поднимает Ниаль на руки и кладет на лавку, возится со склянками, тряпками, иглами, проверяет ее конечности, сгибая и разгибая суставы. Ниаль становится стыдно и горько: хотела как лучше, а обернулось проблемой. Калса теперь носится туда-сюда и былое спокойствие как ветром сдуло. Шан куда-то делся, голова болит, глаза щиплет и вообще все стало только хуже.

- Да чего ж ты ревешь? - вздыхает Калса, вытирая ее лицо платком. - Может, я со слезными железами напортачила? Так нет же, я все проверяла, проблем быть не должно.

- Ты до с-с-слез любого доведеш-ш-ш-шь.

- А ты сейчас договоришься. Или заткнись и не мешай, или как угодно приноси пользу. Успокой ее, например, раз такой умный.

Шан с тихим шипением вползает Ниаль на грудь, смотрит на нее желтыми глазами.

- Ну и чего ты?

А чего она? А она нелепая склейка жил и связок, неправильно собранный механизм, который даже говорить не может.

- Твои с-с-с-связки еще с-с-слабые, - успокаивает ее Шан. - Тело непос-с-с-слуш-ш-ш-шное. Неудивительно, что ты упала. Было бы с-с-с-странно, ес-с-с-сли б с-с-сразу пош-ш-шла.

- Да заткнись ты, шипящая погремушка! - кричит на него Калса. - От своего «с-с-с-с-с-с» уже в ушах шумно.

- Ты с-с-с-сказала...

- Забираю слова назад. Выплевывайся на улицу и грейся на камне, пока не призову. Терпения моего на тебя не хватает.

Шан, лизнув языком воздух и бросив напоследок на Ниаль взгляд, отвечает:

- Ни на что его не хватает, Калс-с-с-с-с-са.

И спешно увиливает от метнувшейся к нему руки.

Когда Шан оставляет их вдвоем, Калса молчит, а Ниаль не молчать не может. Но очень старается, напрягая горло.

Звук больше напоминает выдох с присвистом: такой же звонкий и тягучий, но все еще непростительно тихий. Ниаль открывает и закрывает рот, ворочает мало послушным языком и пытается выдавить что-то стоящее.

Получается.

- К... - тихо выговаривает она.

Калса замирает. Краем глаза Ниаль видит, что она отворачивается от стола и смотрит на нее, и теперь дороги назад нет. Ниаль один раз сделала глупость, второй же глупостью не будет.

- Ка-а... Ка-а-а... - Звук скатывается в выдох, но Ниаль не сдается, пробует договорить. - Ка-алс... Калс... - Воздуха не хватает, горло начинает болеть, грудь сдавливает, будто десяток Шанов сплелись на ней в клубок.

- Ну, хватит, - мягко говорит Калса. - Почти получилось.

Ее ладонь ложится на лоб Ниаль, убирает волосы в сторону. Лицо спокойное, строгое и красивое, рука сильная и горячая. Ниаль смаргивает пелену перед глазами, набирает в грудь побольше воздуха, выпаливает:

- Кал-са.

И Калса улыбается.