Глава 10. Отголоски тишины
Приглушённый свет, бархатные диваны, едва слышная музыка и запах дорогого стейка и трюфелей. Ресторан «Лунарий» был тем местом, куда приходили, чтобы увидеть и быть увиденными, но для Феликса и Хёнджина в этот вечер он стал уединённым островком. Они сидели в угловой booth, скрытой от чужих глаз полупрозрачной ширмой.
Хёнджин заказал бутылку красного вина, которое пахло кожей и черносливом. Он налил Феликсу, их пальцы ненадолго встретились на хрустальной ножке бокала.
— До сих пор не верится, — тихо сказал Феликс, вращая бокал. — Что можно просто сидеть и ужинать. Не бояться, что за тобой наблюдают. Не ждать удара в спину.
— Привыкай, — Хёнджин откинулся на спинку дивана, его взгляд был тёплым и усталым. — Ты заслужил эту передышку. Мы все заслужили.
Они ели почти молча, но тишина между ними была лёгкой. Феликс отрезал кусок идеально прожаренного мяса, и сок брызнул на белоснежную скатерть. Он смущённо потянулся к салфетке, но Хёнджин остановил его, положив свою руку поверх его.
— Оставь. Пусть пятно останется. Как доказательство, что мы здесь. Что мы живём, а не выживаем.
Феликс посмотрел на него, и в его глазах стояла благодарность. Он перевернул ладонь и сцепил свои пальцы с пальцами Хёнджина. Их руки лежали на столе рядом с хрустальными бокалами и серебряными приборами — простой, немой акт обладания, который значил больше тысячи слов.
— Я люблю тебя, — вдруг сказал Феликс, не ожидая этого от себя. Слова вырвались сами, тихо и естественно, как дыхание.
Хёнджин не улыбнулся. Его лицо стало серьёзным. Он приподнял их сцепленные руки и прижал губы к костяшкам Феликса.
— Я знаю. И это единственное, что имеет значение.
---
В загородном доме было тихо. Хён сидел за мольбертом, который ему привезли днём. В его руке был уголь. Он водил им по бумаге, и из хаотичных линий постепенно проступал пейзаж — нечто среднее между лесом за окном и фантастическими видениями, что рождались в его исцеляющемся сознании. На губах у него играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Он не чувствовал боли. Не чувствовал страха. Только странное, непривычное спокойствие и щемящую нежность к этому дому, к тишине, к самому факту того, что он может просто сидеть и рисовать.
Позже он разогрел в микроволновке рагу, которое оставил ему Чанбин. Оно было простым, домашним, пахло лавровым листом и тмином. Он съел его, стоя у окна и глядя на луну. Еда была вкусной. По-настоящему. Он чувствовал её вкус, а не просто воспринимал как топливо. Затем он принял душ, лёг в постель и, впервые за долгие-долгие годы, уснул почти мгновенно, без кошмаров и липкого страха. Его сон был глубоким и безмятежным, как у ребёнка.
---
Квартира Джисона напоминала эпицентр технологического взрыва. Повсюду мигали мониторы, валялись платы, провода и пустые банки от энергетиков. Но в центре этого хаоса, на кожаном диване, царила своя, странная идиллия.
Чанбин, массивный и обычно угрюмый, сидел, откинув голову на спинку, а Джисон устроился у него на коленях, спиной к его груди. Они смотрели какой-то старый боевик, но больше внимания уделяли друг другу.
— Ты знаешь, что у тебя за ухом прилип кусок припоя? — Чанбин провёл большим пальцем по его коже.
— Это не припой, это блеск моего гения, — парировал Джисон, поворачивая голову и кусая его за палец.
Чанбин хрипло рассмеялся. Его руки, которые могли ломать кости, обхватили талию Джисона с удивительной нежностью. Он наклонился и прижался губами к его шее, чуть ниже затылка. Джисон вздрогнул и прикрыл глаза.
— Перестань, щекотно, — пробормотал он, но сделал вид, что пытается вырваться, лишь сильнее вжимаясь в него.
Чанбин перевернул его так легко, будто тот был перышком, и прижал к спинке дивана. Их взгляды встретились. Никто не шутил теперь.
— Я серьёзен, как системный сбой, — прошептал Джисон, его пальцы впились в мощные плечи Чанбина.
Ответом был грубый, властный поцелуй. В нём не было изящества ужина Феликса и Хёнджина. Это было столкновение. Вкус энергетика, металла и чистой, нефильтрованной жажды. Чанбин держал его как свою единственную точку опоры в этом поехавшем мире, а Джисон отвечал с той же яростью, с какой взламывал системы. Одежда полетела на пол, перемешавшись с проводами. «Страсть — это не всегда нежность. Иногда это короткое замыкание, которое выжигает всё лишнее, оставляя только голую, оголённую правду». И в своём хаосе они были идеальны.
---
В камере тюрьмы строгого режима пахло сыростью, дезинфекцией и отчаянием. Банчан спал на жёсткой нарке, его сон был беспокойным, полным образов прошлого. Ему снился его пентхаус. Стеклянные стены. И Феликс. Феликс, стоящий у окна, в той самой рубашке, что он ему купил. Но когда тот поворачивался, его глаза были пустыми, как у Ли Ёна из «Кроноса». А во рту у него был ключ-кард «Авроры». Он подавал его Банчану, и тот протягивал руку, но вместо карты его пальцы смыкались на чём-то тёплом, упругом...
Минхо на соседней койке ворочался, пытаясь улечься поудобнее. Вдруг он почувствовал острую, жгучую боль в ягодице. Он дёрнулся и с диким ругательством сел на койке. В полумраке, освещённом лишь аварийной лампой, он увидел Банчана. Тот спал, но его челюсти были судорожно сжаты. И они были впились в его, Минхо, левую ягодицу через тонкую ткань тюремных штанов.
— А-а-а-а! Блядь, Крис, ты что, сука, делаешь?! — завопил Минхо, пытаясь вырваться.
Банчан проснулся от крика и толчков. Он отстранился, его глаза были мутными от сна. Он с отвращением выплюнул на матрас клочок ткани и почувствовал на языке солоноватый вкус крови — своей или Минхо, он не знал.
— Чёрт... — он протёр рот. — Мне приснилось...
— Приснилось, блядь?! — Минхо скалился, потирая укушенное место. — Ты мне в жопу вцепился, как бульдог! Ты там совсем ебанулся?
Банчан лёг на спину и уставился в потолок. Уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки.
— Успокойся. Просто... ночной голод.
Минхо что-то пробормотал про психопата и повернулся к стене, демонстративно натянув на себя одеяло. Банчан закрыл глаза. Сон был странным, но в нём была своя, извращённая логика. Даже во сне он пытался укусить этот мир за самое мягкое место. И начинал он всегда с тех, кто был ближе всего. С тех, кого он считал своей собственностью. Даже если эта собственность сейчас пыталась отползти от него на соседнюю койку, потирая укушенную задницу.