Глава 11. Сны и тюремные признания
Тюремная камера погрузилась в кромешную тьму, нарушаемую лишь редкими шагами патруля в коридоре и тяжёлым, сопящим дыханием Минхо. Банчан лежал на спине, глаза его были открыты и впивались в потолок, невидящие. Укус уже не болел, но странное, металлическое послевкусие на языке и память о тёплой, упругой плоти под тонкой тканью не отпускали.
— Ты спишь? — тихо, в темноте, прозвучал голос Минхо. В нём не было привычной язвительности, только усталость.
— Нет, — коротко бросил Банчан.
Наступила пауза. Слышно было, как Минхо поворачивается на скрипучей койке.
— Что это было, Крис? — его голос был приглушённым, почти уязвимым. — Во сне... ты звал его. Феликса.
Банчан сжал кулаки под тонким одеялом. Он не отвечал.
— Я всё время рядом. Все эти годы. В аду, который ты построил, и в этом, куда мы попали из-за тебя, — Минхо продолжал, и его слова висели в спёртом воздухе, тяжёлые и неотступные. — А ты... ты до сих пор смотришь на того мальчишку. Как будто он что-то сломал в тебе. А что я? Просто инструмент? Оружие, которое ты направляешь?
Банчан резко повернулся на бок, чтобы посмотреть на него через узкий проход между койками.
— Что ты хочешь услышать, Минхо? Благодарность? — его голос был низким и опасным. — Ты был мне нужен. Ты и остаёшься нужен. Не усложняй.
— «Нужен», — Минхо горько усмехнулся. — Какое ёмкое слово. Как «удобно». Или «эффективно». — Он сел на койке, его силуэт вырисовывался в темноте. — А я, блядь, возможно, единственный человек во всей этой ебаной вселенной, который видел тебя настоящим. Не босса. Не монстра. А человека. Сломанного, яростного, жестокого... но человека. И я всё ещё здесь.
Банчан молчал. Слова Минхо, как раскалённые иглы, впивались в его броню, находили щели.
— Знаешь, в чём разница между мной и твоим Феликсом? — Минхо говорил теперь прямо ему в лицо, его шёпот был грубым и откровенным. — Он хотел тебя исправить. А я... я всегда принимал тебя таким, какой ты есть. Готовый пройти с тобой через всё дерьмо, которое ты сам и создаёшь. Потому что, видишь ли, «самая страшная зависимость — это не от наркотика, а от человека, который является и твоим ядом, и твоим противоядием одновременно».
Эти слова повисли в воздухе, звеня откровенностью, которая была страшнее любой угрозы. Банчан смотрел на его расплывчатые черты в темноте, и что-то давно забытое, похороненное под тоннами льда и цинизма, дрогнуло в его груди. Нежность? Нет. Нечто более примитивное. Признание. Признание того, что этот человек, этот убийца и садист, был его самым верным и самым точным отражением.
Он медленно поднялся с койки. Его движение было плавным, как у хищника. Он подошёл к койке Минхо и встал над ним. Минхо не отстранился, его глаза блестели в темноте, бросая вызов.
— Заткнись, — прошипел Банчан, но в его голосе не было гнева. Была какая-то иная, густая и тяжёлая нота.
— Или что? — Минхо не моргнув глазом смотрел на него. — Снова укусишь?
Ответом Банчана был не удар. Он наклонился. Медленно, давая тому время оттолкнуть себя. И прижался губами к его губам.
Это не был поцелуй. Это было сражение. Столкновение двух голодных, израненных зверей, которые не знали другого языка, кроме силы и боли. Губы Банчана были жёсткими и требовательными, его зубы царапали кожу Минхо. Тот ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы и притягивая его ближе, глубже. Это было уродливо, больно и порочно. Но в этом была их единственная правда. Они дышали друг другом, как воздухом, необходимым для выживания в этом аду. В этом поцелуе не было любви в её привычном понимании. Это была любовь-одержимость, любовь-болезнь, любовь как единственная форма существования, которую они признавали.
Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. Банчан упёрся лбом в его плечо, его тело слегка дрожало.
— Ты... единственное дерьмо, которое у меня осталось, — выдохнул он, и это было самым большим признанием, на которое он был способен.
Минхо провёл рукой по его спине, жест был почти нежным, если не считать силы, с которой его пальцы впивались в мышцы.
— Знаю, босс. Знаю. И это всё, что мне нужно.
---
В это же время в просторной, но аскетичной квартире Сынмина царил иной хаос — хаос эмоциональный. Джисон, развалившись на диване, смотрел на него, а Сынмин стоял у окна, отворачиваясь.
— Я не понимаю, что происходит, — сказал Сынмин, его голос был ровным, но в нём слышалась трещина. — Это... ошибка. Сбой в логике.
— В твоей логике, — поправил его Джисон. Он подошёл к нему сзади, но не прикасаясь. — Мир не состоит из одних нулей и единиц, Сынмин. Иногда случается перегрузка. Короткое замыкание.
— Я не создан для этого, — прошептал Сынмин. — Для... чувств. Они неэффективны. Они мешают.
Джисон мягко повернул его за плечо, заставив посмотреть на себя.
—А кто создан? Банчан? Посмотри, к чему привела его «эффективность». Может, пора попробовать что-то новое? Что-то... нелогичное.
Он улыбнулся своей дерзкой, мальчишеской улыбкой, и Сынмин почувствовал, как что-то сдаётся внутри. Эта стена из льда и расчётов, что он выстраивал годами, треснула. И за ней была лишь пугающая, неизведанная пустота, которую он боялся заполнить.
---
Феликс и Хёнджин вернулись домой, их пальцы сплетены. Они молча поднялись в спальню. Никаких страстных порывов. Они просто разделись, легли в постель и прижались друг к другу, как два уставших путника, нашедших наконец приют. Тело Хёнджина было тёплым и твёрдым за его спиной, его рука лежала на его талии. Феликс закрыл глаза, вдыхая его запах — дорогого мыла, кожи и чего-то неуловимого, что было просто... Хёнджином.
— Спи, — тихо прошептал Хёнджин ему в волосы. — Всё кончено.
И Феликс поверил. Впервые по-настоящему. Он погрузился в сон, чувствуя биение чужого сердца у своей спины. Это был не просто покой. Это было исцеление.