Разбитые тишиной

Ариэнна
Настоящее

Я рисую.

Да, но это не значит, что я профессионал. Я даже не люблю рисовать, потому что это не моё. И я завидую тем, кто умеет рисовать, потому что для меня это всегда останется загадкой.

То есть когда они берут кисти в руки и пишут, разве не чувствуют, что в их руках новая жизнь? Ибо под каждой кистью своя история. И новая кровь течёт под ней, когда художник выделяет очередной штрих.

Ну, это не так уж и важно, в принципе. Я делаю это из-за скуки. Рисую кружочки, а потом несколько...что это? Губы?

Опять-таки. Не имеет значения.

–Арри? Подойди сюда, доченька.

Голос папы выводит меня из мыслей, и я вздыхаю, прежде чем встать с подоконника и направиться к нему сквозь огромный коридор.

После того случая мы переехали.

Я скольжу пальцами по стене, каждый раз не забывая восхищаться картинами на ней. Ван Гог умел рисовать.

Захожу в зал и сажусь на диван, а затем выжидаю, когда папа что-то скажет.

Он мягко улыбается мне, на что я тоже выдавливаю из себя улыбку.

Мой папа знает язык жестов, он учил ради меня, но я сказала, что ему необязательно говорить на этом языке, потому что я не глухая. Зато я показываю только жесты.

–Как твои дела? – он спрашивает немного смущённо, и я хмурюсь, но киваю, а затем говорю жестами:

–У меня всё хорошо, спасибо. Что насчёт тебя?

–У меня тоже.

Наступает тишина, и, знаете, любая главная героиня сейчас сказала бы «неуютная», но я живу в тишине собственного голоса уже 6 лет. Для меня это нормально.

Я рассматриваю свои ногти и перевожу своё внимание на стены, когда папа решает заговорить:

–Ты знаешь, доченька, я никогда не буду тебя принуждать к чему-то.

Его голос напряжённый, так что я тоже напрягаюсь.

Мой папа – единственный человек, который у меня остался. Он до сих пор винит себя. Иногда я слышу, как он плачет. Но не рядом со мной.

Я ценю каждое его действие. Он так пытается мне угодить во всём. Винит себя в той ситуации. Да, это из-за него к нам приходили. Но это он спас меня.

Он выжидающе смотрит на меня, и я киваю, разрешая продолжить.

–Не секрет, что никто ещё не приходил за твоей рукой и сердцем.

Я сглатываю, но ещё раз киваю.

Из-за того, что я немая, в мире мафии я считаюсь неполноценной, бракованной.

Когда ты не можешь выйти на свет не только потому, что тебе там нечего делать, а из-за того, что многие над тобой насмехаются – дерьмово.

Я понимала, что в таком мире нет места любви, но я так же знала, что между мамой и папой. Они любили друг друга. Так что когда-то я тоже мечтала о любви.

–Может, есть кто-то, кто тебе нравится, Арри? – папа задаёт вопрос, который звучит так абсурдно. Кто мне может нравиться, если я не хожу никуда?

–Нет, папа. – показываю я ему.

–Или тот, кому нравишься ты? – нет, этот вопрос однозначно абсурднее. Кому я могу понравиться, господи? Немая мечтательная девушка, сердце которой разбито прошлым, и единственное её спасение – это балет, который иногда наносит больше боли, чем утешения.

Я отвечаю тем же самым и наклоняю голову влево, мои глаза внимательно следят за каждым движением папы. Когда ты не можешь говорить, ты начинаешь обращать внимания на глаза.

Потому что они говорят больше, чем слова.

И вот, папа вздыхает. Я тоже, папуль, очень хочу глубоко вздохнуть, но сейчас не время.

–Кое-кто захотел взять тебя в жёны. С твоего разрешения, конечно. – он быстро спохватывается, а потом смотрит на меня, сжав губы, будто сказал что-то не то.

Изначально я дезориентирована. Типа что? Вы понимаете, когда вам не хочется верить в это, поэтому ваш мозг просто игнорирует данную информацию.

Дальше мои глаза расширяются, я усмехаюсь.

Многие думают, что немые не могут смеяться, но на самом деле это не так. Мы можем издавать какие-то звуки, но они не будут 100% похожи на смех или усмешку обычных людей.

Вы знаете, врачи говорили мне, что у меня мутизм, но разве он не проходит спустя несколько месяцев? Прошло 6 лет, а я так и не заговорила.

Хотя, я думаю, кома тоже помогла.

–Нет, я серьёзно, Арри. – повторяет папа, а затем протирает свой лоб.

–Кто? – один жест.

–Рикардо Соррентино.

Моя челюсть отвисает, потому что какого чёрта? Где он и где я? Мой папа был правой рукой бывшего Капо, но он никогда не поддерживал его взгляды на мир. Так что сейчас он почти никто. У него нет никакого авторитета. Он обычный работник Каронны.

Я много слышала о семье Соррентино. Их старший, как его, Винсенте Соррентино, он псих. То есть представьте себе: он делает всё, что хочет, буквально. Но папа говорил, что мафии повезло, ибо несмотря на всё, этот парень восстал из пепла, чтобы поднять Каронну.

Достойно уважения, наверное, но я его боюсь. Он даже выглядит устрашающе. Эти чёрные глаза подталкивают на мысль, что у него был обмен душами с дьяволом.

Единственный человек, который не вызывает у меня такого страха из их семьи – это Анна. Она милая, никогда не выглядит так пугающе.

Я не знакома с этой семьей и не планировала никогда. Но эта ситуация...вводит меня в ступор.

–Тебе дали время подумать? – спрашиваю я руками, на что папа неуверенно кивает. Я замираю.

Конечно.

Если я выйду за него замуж, папа сможет вернуть репутацию. И это хорошо отразится на нас. На нём, по крайней мере.

–На раздумья мне дали один день, доченька.

Я киваю и встаю, чтобы уйти, но папа хватает меня за руку, останавливая.

Я поворачиваю голову, чтобы услышать:

–Ты же знаешь, что не обязана делать это. Хорошо подумай, Арри.

Я несколько секунд смотрю на папу пустыми глазами, а потом киваю и высвобождаю руку, чтобы уйти обратно в свою комнату.

Мои шаги неустойчивые, я словно летаю. Мне не хочется думать, мне не хочется решать, мне не хочется ничего. Проходя мимо картины «Звёздная ночь», я останавливаюсь, чтобы вглядеться в детали.

Цвета красивы. Ночь тоже. И звезды похожи на маленькие версии солнца.

Передумываю. Я поворачиваю налево и иду по коридору дальше, а затем спускаюсь по лестнице вниз. Открываю дверь и оказываюсь в студии. Я редко захожу сюда, но иногда бывает.

Холодно. Но это не самая главная моя проблема на данный момент.

Я закрываю дверь и подхожу к колонке, чтобы включить музыку.

Балета нет без музыки. Музыка – душа. Без души не будет самого балета.

Мне приходится немного отдышаться, чтобы потом подойти к стене и взять с пола свои пуанты. Временами они делают больно, но это жизнь, она делает так же. Мы привыкаем.

Лёгкая мелодия заполняет большое помещение. Я закрываю все шторы. Они фиолетового цвета, так что студия теперь едва светится сиреневым. Я не хочу включать свет, хотя темно.

В темноте не видно слёз.
В тишине не слышно криков.

Медленно, очень медленно я начинаю двигаться под музыку. Я вскидываю руки, кручусь и делаю прыжки. Мои распущенные длинные волосы вертятся в воздухе, а затем резко падают мне на лицо, так что я плюю на правила балета насчёт пучка. Мне так больше нравится.

К тому же. С тех пор, как умерла мама, я так и не продолжила свои занятия с педагогом.

Моя мама всегда мечтала стать балериной, но из-за того, что вышла замуж за папу и забеременела мной, у неё это не получилось. Вы не подумайте, но как только она предложила меня записаться на балет, я была полна энтузиазма. Я не жалею об этом. Это то, в чём я всегда нуждалась, но не знала.

Да, мне часто приходилось получать нервные срывы из-за балета. Да, я часто хотела бросить.

Я всё ещё помню наш разговор с мамой.

–Мама, я задолбалась. Я не хочу больше. Ты разозлишься, если я брошу балет? – спросила я, разозлённая на то, что у меня ничего не выходит.

–Нет. Я бы не стала осуждать тебя за твои интересы, но Арри. То, что у тебя не получается не значит, что ты бездарная. Даже самому талантливому артисту нужно тренироваться. Причём очень много, милая. – она ткнула мне пальцем в носик, и я улыбнулась.

–Я красиво танцую?

–Очень. Даже лучше, чем я. – улыбнулась в ответ мама.

И я никогда не забуду её слова. Музыка становится громче, и я продолжаю крутиться вокруг своей оси до тех пор, пока не падаю.

Я падаю. Так было каждый раз с тех пор, как их нет.

Моя грудь болит, я делаю глубокие вдохи, но слёзы текут по моим щекам без разрешения.

Им всегда плевать на это.

Я кривлю губы и с отвращением смотрю на себя в огромном зеркале на всю стену. Слабый свет включается и выключается. Я один раз хлопаю в ладоши, чтобы он выключился.

Желательно навсегда.

Я не хочу видеть своё лицо. Оно вечно страдающее. Я ненавижу видеть свои слёзы. Они прозрачные, в то время как слёзы Лии были кровавыми.

Они чистые, в то время как мир, в котором я живу, грязный.

Они хрустальные.

Вам не понять. Хочется кричать настолько громко, чтобы сорвать голос. Хочется плакать вслух, но всё, что мне остаётся делать – это ждать, пока моя душа разорвётся от переизбытка эмоций в ней.

Каждый раз, когда крик застывает в моей груди, я чувствую, как моё сердце готовится выпрыгнуть.

Я скучаю по маме. Мам, я опять хочу бросить балет. Поддержишь?

Музыка заканчивается. Мои слёзы тоже. И вновь наступает тишина. Всё как обычно.

Я живу в ней, я дышу ей, я горю ей.

Когда ты ничего не слышишь кроме бесконечного гула голосов в голове и кромешной тьмы на протяжении долгого времени, тебя начинает тошнить от резких звуков.

Молчи. Какая разница, всё равно ничего не изменится.

Я лениво развязываю пуанты и один раз всхлипываю.

Интересно, чем я заслужила такую жизнь?

И что будет, если я выйду замуж за Рикардо? Он мне всегда нравился меньше всех. Выглядит очень красиво, я не отрицаю. Тот, о котором мечтают многие, но я чувствую подвох.

У всех есть маски. У него определённо. Человек не может быть таким...правильным.

Я хочу помочь папе. Мой выбор уже сделан, но я не хочу его разглашать. Пока что.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, вытирая щёки от кислых слёз.

Может быть, моя тишина поможет выяснить, что кроется за маской вежливости Рикардо Соррентино?

Рикардо
Настоящее

–Тебе не стоит приобретать привычку курения. – говорит Винсенте, кидая на меня знающий взгляд. Я выпускаю дым изо рта и кидаю сигарету на бетон, а затем топчу ногой.

–А тебе не стоит лезть в мою жизнь. – отвечаю я, облокачиваясь руками о баллюстраду.

Винсенте наш старший брат. Он умён, но вспыльчив, и когда-нибудь это станет его погибелью.

–Что случилось? – напрямую спрашивает Винсенте.

Он умеет видеть насквозь, но за эти года я научился скрывать себя даже от него.

–Не волнуйся. – я похлопываю его по плечу, но чёрные глаза следят за мной, как ястреб.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, и когда подхожу к двери, слышу за спиной его голос:

–Я разобрался с ним.

Я выдыхаю через нос и киваю, прежде чем оставить брата одного на балконе.

Мне приходится бросить усталый взгляд на бессмысленную свечу, стоящую на моей полке, а затем взять новую книгу. После этого я сажусь в кресло и провожу указательным пальцем по обложке книги.

Я люблю читать детективы, но иногда они бывают бессмысленны, поэтому я быстро устаю от них. Обычно я угадываю убийцу сразу после нескольких глав.

Агата Кристи. В её книгах много чего интересного можно заметить. Если ты внимателен, то увидишь даже самую мелкую, но самую главную деталь, которая хранит в себе ответы на все вопросы.

Вчера мой брат объявил мне о том, что я женюсь. Если это поможет нашей мафии, я готов. Мне без разницы, кем будет моя жена. Я не собираюсь менять свои интересы и не собираюсь заставлять меняться её. Ничего не изменится за исключением того, что мы будем жить в одной комнате.

Хотя меня это беспокоит. Отчасти – нет, в полной мере, – я интроверт, поэтому я не привык делить с кем бы то ни было личное пространство. Это личное. Слишком сложное.

В моём личном пространстве много хаоса. Я живу в нём, и там некрасиво. Для других, конечно же.  Здесь шумно и холодно. Иногда, когда я долго остаюсь один, мои мысли бесшумно превращаются в тени и наползают на меня.

Поэтому я не люблю, когда в мою комнату врываются без стука. Что любит делать мой старший брат, спасибо ему огромное.

Я люблю и уважаю Винсенте, и я боюсь, что Кассандра Фальчетто может украсть его самообладание. Эта девушка появилась слишком неожиданно, и мой брат, окружённый её обаянием, полностью потерял бдительность.

Я открываю 512 страницу книги и пытаюсь понять, где остановились события.

Ах, конечно. Какое спокойствие?

–Убийцей окажется Сэм. – с довольной улыбкой сообщает Винсенте, возвращаясь с балкона. Он протирает свои руки друг о друга и выходит из моей комнаты, оставив дверь открытой.

Разве это не участь младших в семье? Насколько я знаю, обычно так и происходит, но не наоборот.

Во-первых, я уже догадался.
Во-вторых, мне интересно, о чём думал Винсенте столько времени на балконе. Его размышления всегда очень мрачные и жестокие.

Я качаю головой, выдыхаю и встаю, чтобы подойти и  закрыть дверь, но прежде чем я успеваю, Лоренцо заходит внутрь и делает это за меня. Я поднимаю одну бровь и жду, пока мой младший брат придёт в себя.

–Мне нужна твоя помощь. – объявляет он, обходит меня и садится на мою кровать. Боги, спасибо за то, что из всех нас он единственный адекватный. Брат берёт книгу, кладёт на нужную страницу ручку, которую вытаскивает из кармана, и бережно закрывает, а затем кладёт на полку.

–С чем? – интересуюсь я, садясь рядом с ним.

–Тебе это не понравится...– Лоренцо виновато опускает голову. Я хмурюсь. – Но, пожалуйста! Мне нужно участвовать в гонке.

Я встаю с кровати и скрещиваю руки на груди, качая головой.

–Нет. Я не помогу тебе с этим.

–Рикардо, ну пожалуйста! – он тоже встаёт и смотрит на меня своими щенячьими глазами.

–Нет.

–Это последняя гонка. Она обязательна. Ты понимаешь меня.

–Я сказал нет.

–Рикардо, ну...Она очень важна для меня, я не смогу дальше жить.

–Сможешь. Я смог.

–Но ты не понимаешь!

Я слегка улыбаюсь и смотрю на него с настойчивостью. Брат замолкает.

–Поэтому ты сейчас выйдешь. Я не собираюсь помочь тебе угробить себя. – чётко говорю я и выталкиваю его из своей комнаты.

–Нет, нет, ну пожа-а-а-луйста! – ноет Лоренцо, пытаясь сопротивляться.

Я останавливаюсь около двери, открываю его и выталкиваю брата в коридор.

–Если я узнаю, что ты участвуешь в гонках, от тебя не останется живого места. Понял меня?

Он обиженно хмыкает и бросает на меня косой взгляд, прежде чем уйти.

Я выдыхаю, закрыв глаза, а потом подхожу к полке и передумываю насчёт чтения книги.

Это сложно. Быть братом. Я люблю их всех, но то, что нам в детстве пришлось пережить делает всё ещё сложнее, чем обычно. Мне казалось, что я обязан им всем чем-то.

На Винсенте навалилось много чего. После того, как мы остались одни, он один из всех нас оставался живым.

По крайней мере, он пытался таким казаться внешне, чтобы защитить нас.

На протяжении 10 дней Сильвия, Анна и Лоренцо сидели на холодном полу этого холодного дома и смотрели в никуда.

Гипербола.

Внутренне – да. Так и было.

Те времена стали доказательством того, почему я настолько сильно дорожу нашим старшим братом. Винсенте никогда не показывал этого, но ему приходилось пахать днём и ночью.

Я помню его взгляд, когда оттащил его от отца. С того момента начались проблемы с агрессией, которые длятся до сих пор.

Глаза, полные такой сильной ненависти, которая обжигает за километр.

Он никогда не любил отца. Никто из нас не любил, но у Винсенте, кажется, была особая реакция на него.

Он был тяжёлым, окаменевшим от шока или злости, и в тот вечер я в первый и последний раз увидел в его тёмных глазах слёзы. Он плакал по потерянному детству, по тому, что не смог защитить нас, по маме, по тому, что родился в этом мире или по потере себя?

Я не знаю и, вероятно, никогда не узнаю.

На следующее утро, конечно, неожиданно для всех нас, он исчез. Анна боялась его, и если вы спросите меня, я бы сказал, что даже мне было немного жутко.

Никогда, и я имею в виду никогда мне не приходилось видеть его в таком виде. То, как он убил нашего отца было личным и чрезмерно диким. Я не думаю, что сёстры и Лоренцо должны были увидеть это.

Тем утром, когда я проснулся, все спали. И я был рад этому, потому что они не могли уснуть долгое время. Я не знал, как мне стоит вести себя и стоит ли мне что-либо чувствовать, ибо я не чувствовал ничего. Трупов не было.

Винсенте их убрал сам. Голыми руками.

Никто, наверное, не узнает, что он чувствовал, пока стирал кровь собственных родителей.

Он вычистил весь дом кроме одной вещи.

Рояль. Он так и остался в крови.

Он так и стоял несколько месяцев, пока я не вытер его сам с божьей помощью. Кровь, тем более засохшая, тяжело чистится. Я ожидал, что мой брат нападёт на меня с кулаками за это, но каково было моё удивление, когда он только поблагодарил меня. Спустя несколько лет я слышал, как он начинает опять играть на этом инструменте.

Следовательно, тем утром, когда его не было, я на протяжении 10 минут просто ходил по дому, и только потом подошёл к холодильнику и нашёл ингредиенты для завтрака.

Только завтракали мы в 5 вечера, так как я не хотел будить брата и сестёр. И в тишине. Тогда и вернулся Винсенте. Я предлагал ему тоже поесть.

Я знал, что он голоден. Ему негде было есть. Денег тоже не было.

Брат молча отказался и ушёл.

Мы редко видели его, и мне казалось, что он стал немым, но когда спустя недели 2 я поговорил с ним, мне стало легче на душе. Я убедил Анну, Сильвию и Лоренцо в том, что наш старший брат не навредит им.

Я был уверен в этом. Мы были близки с Винсенте, и он бы лучше вырвал себе сердце, чем обидел нас или тем более навредил.

Что касается Сильвии, она держалась крепко. По крайней мере, крепче, чем Анна, потому что младшая часто плакала, и не без причины. У неё были кошмары.

Сильвия прекратила носить мамины серьги, убрала из гардероба всё, что напоминало о ней и прекратила улыбаться. Я забыл, как выглядит её улыбка, но помнил, что она была утончённой.

Анна полюбила объятия. Она часто обнимала Лоренцо, успокаивала его и даже улыбалась ему.

Давайте согласимся, что психика здорового человека не осталась бы прежней, если бы перед ним убили его родителей.

Лоренцо был маленьким, и я сомневаюсь, что он помнил что-то до мелочей, если вообще помнит.

Я?

Я потерял себя. Я больше не чувствовал душу внутри себя.

И до сих пор не чувствую.