больной?

Ну раз нужно доказать — значит, докажет. Осталось только подумать, как это сделать… Главное — проявлять заботу, внимательность к мелочам, а самое главное — терпение. Терпение, которого у Олега всегда было в обрез, но ради этой цели он готов был выковать его в себе капля за каплей.

По пути на съёмки, почти на автомате, он заскочил в знакомое кафе и взял два кофе. Один — себе, горький и крепкий, как его собственные мысли. Второй — для Димы. Он заметил ещё на прошлой неделе, как тот, прикорнув в углу гримёрки, вздрагивал и морщился от каждой громкой звуки, явно не выспавшись. Эта картинка врезалась в память и теперь тихо, но настойчиво направляла его действия.

В гримёрке царил привычный предсъёмочный хаос: гул голосов, звон стаканчиков, запах лака для волос и пудры. И почти сразу, как будто его внутренний компас заранее был настроен, Олег нашёл того взглядом. Дима сидел у зеркала, сосредоточенно листая сценарий, но по тёмным кругам под глазами и легкой бледности было видно — он на пределе. При желании подойти ноги будто вросли в пол, стали ватными и непослушными. Сердце забилось часто-часто, предательски выстукивая ритм тревоги, а ладони вдруг стали влажными. «Соберись, просто отдай и уйди», — прошептал он себе мысленно и, пересилив внезапную слабость, сделал несколько шагов.

Он подошёл тихо, поставив бумажный стаканчик с тёплым боком прямо перед Димой на столик, с лёгким стуком.
—Я подумал, что… тебе нужно будет взбодриться, — пробормотал Олег, глядя куда-то мимо, и быстренько, почти пятясь, ретировался в другой, самый дальний угол гримёрки. Устроившись там с собственным недопитым кофе, он стал краем глаза наблюдать за парнем, стараясь делать вид, что изучает расписание.

Дима слегка вздрогнул от неожиданного появления стаканчика, потом поднял глаза и уловил лишь быстро удаляющуюся спину Шепса. Удивлённо бровь взметнулась вверх. Такой жест от всегда сдержанного, а порой и резкого медиума? Он взял кофе, отпил небольшой глоток — и его лицо смягчилось. Напиток был не горьким, а сладким, с нежным послевкусием ванили и большим количеством молока. Прямо всё, как он любил. Тепло разлилось по груди, согревая изнутри, и почти сразу почувствовалась лёгкая бодрость, отгоняющая остатки сна. Было вкусно и… трогательно. Силы, будто по волшебству, начали возвращаться. «Что-то этот медиум участил со своей заботой в последнее время… — промелькнуло в голове у Димы, и в уголке губ дрогнул почти незаметный лучик улыбки. — Или это мне просто мерещится?»

Съёмочный процесс проходил в своём обычном, накалённом ритме. Выставляли оценки, спорили, выясняли отношения, бросались острыми репликами. Олег же сегодня участвовал в этом лишь наполовину. Вторая половина его внимания была безраздельно прикована к Диме. Он ловил каждое его движение, каждый вздох. Не шатается ли он от усталости? Не побледнел ли ещё сильнее? Не сводит ли его в обморок жара софитов? Они стояли рядом друг с другом, пока другие оценивали работу Влада, и Олег чувствовал исходящее от Матвеева напряжение, будто тихое электромагнитное поле.

Подошёл черёд Димы. Парень вышел в центр, собравшись с силами. Виктория начала первой, её тон был деловым, но не лишённым тепла:
—Дим, на этом испытании ты проявил себя гораздо лучше, чем на прошлых. Чувствуется работа, осмысленность. Но до высшего балла, на мой взгляд, не дотянул. Моя оценка — 8.
Дима кивнул,принимая. Восьмёрка была честной, он и сам это понимал.

Затем слово взял Артём. Он откинулся на спинку кресла, оценивающе посмотрев на Матвеева.
—Знаешь, мне вот что не очень понятно… — начал он, растягивая слова. — Твои практики, эта необходимость в ночном времени… Мне кажется, ты просто ищешь себе оправдания. Оправдания тому, что твоих сил и умений недостаточно для битвы сильнейших. Сильный должен уметь всё и всегда. Поэтому моя оценка — 5.

Воздух в студии словно сгустился. Дима опустил взгляд, губы плотно сжались. Ему стало горько и обидно. Удар пришёлся точно в самое уязвимое место — в сомнения, которые и так точили его изнутри. Моральное состояние, и без того висящее на волоске, пошатнулось. «Ну зашибись… — пронеслось в голове с горькой иронией. — Совсем хорошо».

И тут раздался голос, резкий и чёткий, как удар хлыста.
—А тебе не кажется, что ты к нему придираешься? — встрял Олег. Он сделал шаг вперёд, его поза выражала открытое противостояние.

Артём медленно перевёл на него взгляд, на лице появилась тень раздражения.
—Нет, не кажется. Он прошёл испытания, да. Но я, как зритель и как коллега, имею право не понимать его методов. И как «сильнейший», он должен уметь практиковать в любых условиях.
—Он тебе ничего не должен! — отрезал Олег, и в его голосе зазвенели стальные нотки. — Ты сам любишь называть себя вампиром и супер-пупер экстрасенсом, а по факту часто делаешь какую-то… — он сделал выразительную паузу, — херню. И учишь других.

Тишина повисла гулкой пеленой. Артём прищурился, и по его лицу поползла едва заметная, ехидная улыбка.
—Интересно… А ты чего его так яростно защищаешь? Раньше вроде бы и внимания на него не обращал, даже оценивать отказывался. Что же такое изменилось, а? — он намеренно сделал акцент на последнем слове, бросая взгляд то на Олега, то на Диму.

Щёки Олега слегка запылали под слоем тональной основы, но голос он не повысил, лишь стиснул зубы.
—А это уже тебя, по-моему, ни капли не касается.

Дима замер, смотря то на одного, то на другого. Его сердце, только что сжавшееся от обиды, теперь застучало по-другому — от неожиданности и какого-то смутного, тёплого чувства. Шепс… заступился за него. Публично, недвусмысленно, рискуя ввязаться в конфликт. Что-то новенькое, что-то такое, в чём он боялся даже себе признаться. В любом случае, внутри вспыхнула искра благодарности. Сам он, оглушённый усталостью и нападками, вряд ли смог бы так резко и уверенно парировать.

Когда изматывающие съёмки, наконец, завершились, и все потянулись к выходу, оказалось, что за время эфира погода совершила крутой поворот. На улице бушевал самый настоящий ливень. Вода лилась сплошной стеной, с грохотом разбиваясь об асфальт и крыши машин. Ветер гнал по улице мутные волны.

Дима, стоя в дверях, с тоской посмотрел на свой тонкий пиджак и вспомнил, что зонт он, разумеется, забыл дома. Опять. «Ну и ладно… — с горькой бравадой подумал он. — Не сахарный, не растаю».

С этим невесёлым намерением он вышел из здания и встал под узкий козырёк крыльца, вновь оценивая разбушевавшуюся стихию. Капли, отскакивая от земли, уже забрызгали его туфли.

В этот момент дверь открылась, и вышел Олег. Он уже застегнул плотное кожаное пальто и одним взглядом оценил ситуацию: Дима на крыльце, зонта нет, в глазах — решимость героически промокнуть до нитки. Сердце Олега ёкнуло. Мысли засуетились: «Нужно подвезти. Обязательно. Но он такой упрямый, гордый… Откажется? Смутится? Испугается?» Страхи теснились в голове, но сильнее был другой импульс — не позволить ему заболеть, не дать ему тащиться через весь город в этом ледяном потоке.

Олег сделал глубокий вдох, подошёл ближе и сказал твёрдо, глядя прямо перед собой:
—Я тебя подвезу.

Дима обернулся. Капли дождя мерцали в его ресницах. В его взгляде читалась усталость и та самая, знакомое Олегу, строптивое упрямство.
—Спасибо, но я сам дойду, — ответил он, поднимая подбородок. В его голосе звучала плохо скрываемая обида на весь мир и, возможно, желание доказать себе, что он справится.

— Это был не вопрос, — голос Олега стал мягче, но не потерял настойчивости. — Машина рядом. Я не хочу, чтобы ты заболел. Съёмки ещё не закончились.

Казалось, это разумное замечание должно было подействовать. Но усталость, стресс и накопившееся напряжение сделали своё дело. В Диме что-то сорвалось.
—Я сказал, что дойду сам! — его голос, неожиданно громкий, перекрыл шум дождя. В глазах вспыхнули обида и злость, адресованные, кажется, не только Олегу, но и всему сегодняшнему дню. — Хватит уже этой жалости!

И, не дав опомниться ни себе, ни ошеломлённому Олегу, он резко шагнул вниз с крыльца и стремительно зашагал по улице, прямо в объятия слепого, холодного ливня. Через секунду силуэт растворился в серой, водяной пелене.

Олег остался стоять под козырьком, сжав ключи от машины в кулаке так, что металл впился в ладонь. Чувство досады, тревоги и полнейшей беспомощности нахлынуло на него волной. «Всё испортил, — прошипел он себе. — Снова всё испортил». Он так хотел проявить заботу, а в итоге лишь оттолкнул его ещё дальше. Доказательства, которые он так старательно собирал — кофе, защита в студии, — разбились в прах о каменную стену его гордости. Осталось только смотреть, как тот, ради кого затевалось это неловкое, робкое «доказательство», исчезает в потоках воды, унося с собой и последние проблески тепла этого долгого, тяжёлого дня.