больной?

На следующее утро Дима проснулся с раскалывающейся головой, больным горлом и температурой. Что ещё можно было ожидать после вчерашнего сквозняка на площадке и бессонной ночи? Из-за этого он весь день провёл в кровати, в лихорадочном полусне. Единственный выходной — и тот пропал. На следующий день ему нужно было ехать на испытание, которое он, разбитый и несобранный, в итоге завалил.

Стоя в гулком зале, он почти ничего не слышал. Звуки доносились как сквозь ватную толщу: приглушённые, искажённые. Голова раскалывалась, перед глазами всё плыло и двоилось. Ещё и эта бесконечная, едкая критика от участников. Задолбали уже! Когда же они, наконец, заткнутся? Казалось, весь мир ополчился против него, выжимая последние силы.

— Какую ты там тень держал? — со звонким, беззаботным смехом продолжала Виктория, и её голос резанул, как лезвие. — «Тень мою держи» — ахахахах! Ну что это было?

Её смех стал сигналом. Остальные участники тут же подхватили, начали отпускать шуточки, переглядываться. Диме стало ещё хуже, тошнотворно-неприятно, будто его публично раздели. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок. И в какой-то момент его жёстко, невыносимо триггернуло на воспоминания об Артёме... На те моменты, когда тот подшучивал над Димой насчёт Олега, вкладывая в слова двусмысленные, язвительные намёки... Сердце забилось часто-часто, отдаваясь глухими ударами в висках, ладони стали ледяными и влажными, дыхание перехватило, участилось. Нет, нет, нет, только не сейчас, не здесь... Но тело его не слушалось. Ноги сами понесли, и он, почти не видя пути, стремительно вышел со съёмочной площадки, укрывшись в тишине пустой гримёрки.

Он рухнул на диван, спрятал лицо в ладонях, пытаясь заглушить нарастающую панику, унять дрожь в коленях. И тогда дверь с лёгким скрипом открылась. Вошёл Олег, мягко закрыв её за собой. Тишина в комнате стала иной — напряжённой, но не одинокой.

— Всё в порядке? — аккуратно, почти шёпотом спросил он, не приближаясь сразу.

Дима не поднял головы. Голос его прозвучал сдавленно, грубо:
—А не видно?

Шепс молча подошёл ближе, опустился перед ним на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. Его взгляд был лишён насмешки, только настороженное внимание.

— Тебя сильно обидела эта ситуация? — переспросил он.

И в Диме будто что-то прорвало. Он резко выпрямился, глаза горели обидой и усталостью.
—Да, сильно! Им всем просто весело! Они ведь даже на секунду не подумали о том, что у меня могут быть чувства! Просто тупо поржали с меня, как стадо! А мне и без них хуёво, Олег! Понимаешь? Хуёво! Я болен, я провалил всё, что можно, я себя ненавижу!

Олег ничего не ответил. Вместо слов он просто сел рядом, обхватил Диму крепкими, уверенными руками, притянул к себе. Тот вздрогнул, замер на секунду, а затем отчаянно взбунтовался. Он стал бить кулаками по спине Олега, пытался оттолкнуть его, вырваться, сквозь слёзы хрипло матерился. Но Шепс не отпускал. Он держал его крепко, но без боли, просто давая понять: ты не упадёшь. В этот раз я тебя не оставлю. Тебе сейчас нужна не победа, а просто чтобы кто-то держал.

К плотным, надёжным объятиям Олег постепенно добавил медленные, успокаивающие поглаживания по голове, по спинам. И он почувствовал, как с каждым движением его ладони тело в его руках постепенно обмякло, сопротивление сменилось бессильной дрожью. Голова Димы тяжело упала ему на плечо, и ткань футболки вскоре стала тёплой и влажной от слёз.

Заплакал... Дима плакал тихо, но истязающе, всхлипывая и утыкаясь лицом в это неожиданное прибежище. Ему это было нужно. Очень, до боли нужно. Давно-давно к нему никто не прикасался с такой простой, немой нежностью. Давно никто не давал просто выплакаться, не требуя немедленно взять себя в руки. И кто в итоге дал ему это? Олег. Тот самый человек, который когда-то своей холодностью и отчуждённостью растоптал его доверие. Но сейчас, в этом объятии, старая обида почему-то не горела прежним огнём. Воспоминания — они же были разными. Были и те, от которых на душе теплело... И чувства, как оказалось, никуда не делись. Они просто спрятались очень глубоко, под слоями защиты и боли.

Чернокнижник дрожал, как в лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью, жался к Олегу, цепляясь пальцами за его футболку, словно боясь, что тот исчезнет, если он отпустит. А Олег всё так же гладил его по голове, водил ладонью по спине, чувствуя под пальцами выступающие лопатки. Сейчас любые слова были бы лишни, они только ранили бы. Только тишина, только это равномерное дыхание и тепло другого человека могли залатать дыру, рвущуюся внутри.

Со временем тяжёлые рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а потом и тишиной. Но парни всё так же сидели, обнявшись, слегка покачиваясь, будто на невидимой волне. Дима уже не плакал, он просто был, истощённый и пустой, но уже не одинокий.

— Дим... — наконец, очень тихо начал Олег, его голос прозвучал непривычно мягко, бережно. — Всё хорошо... Ты молодец... Ты не виноват в том, что болезнь помешала. Такое бывает со всеми. Ты сильный, раз вообще вышел сегодня. И не бери близко к сердцу слова других. Они просто не знают, каково тебе сейчас. — Он продолжал поглаживать его по спине, его слова лились неспешно, убаюкивающе.

— У меня... у меня в последнее время вообще ничего не получается, — прошептал Дима, голос его был сорванным и сиплым. — Я чувствую себя жалким, ни на что не годным... И ещё разревелся тут, как последняя тряпка...

— Ты не тряпка, — твёрдо, но мягко парировал Олег. — Все мы люди, Дима. И все должны иногда выпускать то, что накопилось. Иначе лопнешь. А что касается испытаний... Разве в прошлый раз ты справился плохо? Нет. Ты был прекрасным. Ты всегда выкладываешься. Просто сегодня не твой день. И это нормально.

Дима слушал, и постепенно ледяная тяжесть в груди начала таять, сменяясь просто усталостью. И вдруг, уже почти успокоившись, он ощутил острую, жгучую волну стыда. Вот же... Он только что рыдал, как ребёнок, на плече у Олега Шепса. Перед тем, кого сам же называл предателем. Ему стало невыносимо неловко. Он резко, почти грубо отстранился, выскользнул из объятий, не поднимая глаз.

— Кхм... Мне... Мне идти пора, — пробормотал он, стремительно хватая свои вещи и направляясь к двери. Рука на ручке дрожала. — До завтра.

И, не оглядываясь, он выскочил в коридор, оставив Олега одного в тихой гримёрке.

Олег проводил его взглядом, потом медленно выдохнул, откинувшись на спинку дивана. На его футболке осталось влажное пятно. Он ещё некоторое время сидел в полной тишине, перебирая в голове обрывки мыслей, чувствуя странную смесь облегчения и грусти. Потом потёр ладонью лицо, встал. Совсем скоро сюда начнут подтягиваться другие участники, с шумом, смехом, готовясь к новым съёмкам. А этот короткий мист тишины и искренности канет в прошлое, как будто его и не было. Но что-то, какая-то невидимая нить, порванная когда-то, теперь едва ощутимо натянулась вновь. Он это чувствовал. И, кажется, чувствовал Дима.