больной?

На утренних съёмках оба прятали глаза друг от друга. Дима — из-за обиды и той самой, едкой, небольшой жалости к Олегу, которую так стыдно было признать даже самому себе. Олег — из-за всепоглощающего чувства вины, что сидело где-то под рёбрами колючим комом. Но всё же мельком, украдкой, он ловил взглядом Матвеева, сканируя его состояние, как радар. Он ест? Спит? Как он вообще? Этот навязчивый вопрос отстукивал в висках назойливым ритмом.

К Диме, сидевшему в углу павильона с пустым взглядом, подсел Влад.
—А Шепс что-то тише стал, — произнёс он, как бы невзначай, и тут же бросил острый, исподвольший взгляд на реакцию Димы. — И батончик тебе притащил даже… Удивительно, право.
—Откуда ты про еду знаешь? — встрепенулся Дима, искренне не понимая, откуда Череватому могла быть ведома эта мелкая, но такая значимая сейчас деталь.
—Видел обёртку в мусорке, после того как ты последним ушёл из гримёрки, — пояснил тот, беззвучно посвистывая. — Страдает, что ли? — продолжил он тонкую душеловку, не отрывая изучающего взгляда от лица Матвеева.

Дима сжался. Казалось, весь его гнев и боль собрались в один тугой узел где-то в горле.
—Мне всё равно, — буркнул он, стиснув зубы. — Даже если и страдает, то так ему и надо. Нечего к людям как к мусору относиться. Выбросил — и забыл.

Влад на это только тихо, с пониманием вздохнул — тем самым вздохом, который говорил куда больше слов. Похлопал Диму по плечу, мол, «подумай ещё, друг», и удалился к гримёрам. А Дима остался наедине со своими мыслями, которые кружили, как стая назойливых ос.

Страдает он… А я не страдал, что ли? Хотя… жаль его, наверное. Совсем чуть-чуть. Блять. Мысленный мат прозвучал отчаянно и горько. Какое «чуть-чуть»? Вообще не жаль! Похер на него. Сам виноват.

И тут, будто его предали, его собственный взгляд невольно, против воли, метнулся через всю суетящуюся площадку к Олегу. И — попал в ловушку. Потому что в этот самый миг Олег тоже поднял глаза. Их взгляды встретились — не столкнулись, а именно встретились, — и на секунду всё вокруг перестало существовать: гул голосов, свет софитов, движение гримёров. Была только эта тонкая, натянутая струна между ними, звенящая тишиной. Секунда — и оба, будто обожжённые, отвели глаза в разные углы комнаты, сделав вид, что с величайшим интересом изучают потолочные балки и розетки. Но момент уже свершился. От этой мимолётной точки соприкосновения внутри двоих появилась очень маленькая, почти невидимая, но всё же трещина — первый скол на толстом льду обиды и недоговорённостей.

Съёмки вновь прошли как в тумане, сквозь густой мутный ватный кокон. Весь день Дима двигался и говорил механически, в то время как внутри бушевал настоящий ураган из переживаний. Казалось, мысли вот-вот хлынут через уши, не помещаясь больше в черепной коробке. Как же всё заебало… До тошноты. До дрожи. Зачем мы вообще пришли на этот проект? Сидели бы по домам, в своих уютных норах, и ничего бы этого не было. Ни этой боли, ни этого неловкого напряжения. Просто идиоты. Оба.

В такой изматывающей, душащей рутине прошло недели две. Две недели тишины, растянутой между ними, как непроходимое болото. Олег и Дима, если и контактировали, то только этими случайными, мгновенными стычками взглядов — быстрыми, осторожными, как крадущиеся звери, — и не более того. Ни слова. Ни жеста. Сплошное «мимо».

Но что-то начало меняться. Олег, всегда такой уверенный и расчётливый, с удивлением и лёгким страхом обнаружил, что в нём, помимо груза вины, начинают тихо, но неумолимо зарождаться какие-то новые, странно-нежные чувства к Диме. Они пробивались сквозь трещины в его собственной броне, как первая трава сквозь асфальт. Не из-за чувства вины — а вопреки ему. Просто так. Из-за того, как тот морщил лоб, пытаясь вспомнить текст. Из-за того, как беззвучно смеялся над шуткой влада. Из-за упрямого, обиженного затылка. Он почти сразу, с солдатской прямотой, принял этот факт. Но вот объекту этой внезапной, нелепой симпатии об этом знать было совершенно необязательно. Ведь после всего того, что случилось, после той ночи и ледяного утра, вряд ли Дима мог испытывать к Олегу что-то кроме осколков былого доверия и новой, хрупкой неприязни. Эта мысль была горькой пилюлей, которую он глотал каждый день, встречая его избегающий взгляд. И продолжал молчать, пряча зарождающееся тепло где-то очень глубоко, подальше от посторонних глаз — и особенно от своих собственных.