больной?

Очнувшись на жесткой кушетке, Дима смутно соображал, где он. Горло скребла сухая, едкая пыль, всё тело было ватным и непослушным, а руки ныли тупой, раздражающей болью. Он услышал тихий, усталый вздох и медленно, с трудом перевел затуманенный взгляд. В расплывчатом пятне света ему постепенно проступили фигуры Влада и хмурой медсестры.

— Влад...? — выдавил он хриплым, чужим голосом, больше похожим на скрип.

Влад встрепенулся и резко повернулся к нему, в глазах мелькнуло облегчение.

— Где... я? Как я... — голос сорвался, слова вставали комом в пересохшем горле.

— В медпункте. Олег забил тревогу, сказал, что тебе хреново. Я тебя сюда притащил. Ты отрубился, — Влад говорил быстро, сбивчиво, стараясь звучать деловито, но в его интонации сквозила тревога. — Как ты? Ничего не болит?

— Всё плывет... И руки... руки болят, — прошептал Дима, сжимая веки, пытаясь поймать убегающие мысли.

Медсестра, не поднимая головы, что-то выводила в бумагах, громко скрипя ручкой. Дима с тихим стоном подался вперёд, упираясь в кушетку дрожащими ладонями, и кое-как уселся. Взгляд его был пустым и уставшим, прилипшим к трещинке на линолеуме.

— Дима, что случилось-то? — наклонился к нему Влад, голос стал тише, настойчивее.

— Неважно... — отрезал Дима, отвернувшись. Ему хотелось провалиться, исчезнуть.

— Это из-за Шепса? Да?

Тишина стала густой, звонкой. Дима лишь сжал губы, глядя в стену, но по этому мучительному молчанию, по тому, как сжались его плечи, Владу всё и так стало ясно. Слишком ясно.

На съёмках через два дня Олег всё так же сторонился Димы, но теперь в его избегании не было прежней ледяной спеси. Он метался — его взгляд то убегал в сторону, то снова цеплялся за спину Матвеева, выискивая, оценивая, мучаясь. Он ловил каждый жест, каждый вздох. Вина глодала его изнутри, живая и беспощадная. Даже Артём, к удивлению многих, притих, прекратив свои едкие шуточки. Дима же превратился в тень — забинтованные до запястий руки он намертво прятал в рукава свитера или глубину карманов, словно стыдясь самого их существования. А может, пытаясь спрятаться от памяти о том, как эти самые руки не слушались его, бессильно бились и царапали? Теперь все знали. Все видели его срыв. Олег знал. Влад видел. Даже Артём, чёрт возьми, заткнулся! Неужели он настолько жалок, настолько беспомощен?

— Да уж, Дима, — прошипел он себе под нос, глядя в отражение в тёмном окне гримёрки. — Просто жалок...

Еда словно превратилась в песок. Он давился, терял вес, а с ним уходили и силы. Ладони предательски дрожали, стоило лишь отпустить их на волю, а в голове стоял сплошной, назойливый гул, не дававший связать и двух мыслей.

Олег тоже страдал. Он не находил себе места ни днём, ни ночью. Стоило закрыть глаза — и сразу же из мрака выплывало искажённое болью лицо Димы, его сломанная фигура на полу, рыдания, переходящие в хриплый, отчаянный крик: «За что?!». Он видел, как тот закутывается в одежду, как бережно, почти боязливо, двигает руками. Наверняка они у него дико болят. Надо помочь... Но как подойти? Как найти слова после всего того ада, что он, Олег, устроил со своими «экспериментами»? Даже встретиться с ним взглядом казалось непосильной задачей.

Организм Димы, истощённый голодом и стрессом, начал мстить обмороками. Очередной приступ настиг его в пустой гримёрке после съёмок. Остальные ушли за кофе, а он, собрав последние силы, пытался упаковать вещи в портфель. Внезапно пол ушёл из-под ног, комната накренилась, поплыла радужными кругами. В ушах зазвенело. Где-то скрипнула дверь, но до сознания это не дошло — в нём был только нарастающий, парализующий вакуум. Он инстинктивно потянулся к столу, но пальцы скользнули по гладкой поверхности, и мир рухнул в чёрную яму.

Падение так и не случилось. В последний момент чьи-то сильные руки резко и крепко схватили его за предплечья, почти подбросили вверх, чтобы вернуть на ноги, а затем, почти небрежно, но бережно, усадили на диван. Сквозь пелену в глазах Дима с трудом различил знакомый контур, срез щеки, прядь волос... Олег.

Тот не смотрел на него. Его лицо было напряжённым, почти суровым. Он что-то сунул Диме в непослушную, дрожащую ладонь.

— Ты... поешь хоть, — бросил он отрывисто, глухо, и тут же развернулся, резко вышел, громко захлопнув дверь.

На ладони лежал протеиновый батончик, ещё тёплый от чужого кармана. Крошечный, но невероятно значимый шаг. Подачка? Насмешка? Откуп? Или... дрогнувшая струна совести?

Дима, всё ещё чувствуując подкашивающиеся ноги, уставился на этот кусочек фольги. Олег... помог? Поддержал? Да ещё и еду дал? Зачем? Разве ему не наплевать? Разве Дима не стал для него просто помехой, «слабым звеном»?

Пальцы сами развернули обёртку. Запах шоколада и орехов ударил в ноздри, и тело, забыв про гордость и обиду, отозвалось урчащим спазмом в желудке. Он откусил. И ещё. И ещё, медленно, механически пережёвывая сладковатую массу, но мысли не умолкали: «Почему?»

Олег, выйдя, не ушёл. Прислонился спиной к стене рядом с дверью, затаив дыхание. Всё его существо было напряжённо, как струна. Он прислушивался к каждому звуку из-за двери. Молчание? Плач? Бросок чего-то об стену? И вот — тихий, но такой ясный, такой важный шорох фольги. Шелест. Знакомый хруст. Он... ест.

Олег выдохнул, сам не заметив, как воздух вырвался из его груди долгим, сдавленным стоном облегчения. Смотреть на то, во что он превратил этого когда-то такого уверенного парня, было невыносимо. Ночь снова пришла бессонная. Сначала перед глазами, как на прокручивающейся плёнке, стояла истерика Димы, его слёзы, его крик. Потом, странным образом, память подбросила другой кадр: беззаботную, яркую улыбку Димы, его заразительный смех, который когда-то заставлял смеяться всех вокруг... И сегодняшнее смутное, но острое чувство облегчения, когда он услышал тот самый шорох обёртки. В уголке его рта, против воли, дрогнула тёплая искорка. Но он тут же поймал себя, сжал челюсти. Нет. Нельзя. Никаких чувств. Это слабость.

Дима в своей комнате тоже ворочался с боку на бок. Сон бежал от него. И впервые за долгое время в этой пустоте зародилась новая, опасная мысль: а что, если Олег и правда мучается? Что, если он чувствует ту самую вину, о которой все вокруг только говорят? Страдает... Нет! Стой! — мысленно крикнул он сам себе. Олег — эгоист, циник, человек, который обращался с ним, как с вещью. Как с мусором под ногами! Не считал за человека! Пусть подавится своей виной! Пусть горит в своём аду! Ему... ему всё равно. Должно быть всё равно.