больной?

Следующий день на съёмках вытянулся для Димы в бесконечную, изматывающую пытку. Олег не просто игнорировал его — он вычеркнул его из реальности. Взгляд, всегда такой цепкий и оценивающий, скользил по Диме, как по пустому месту, не задерживаясь ни на секунду. Каждое несказанное «привет», каждое намеренно выбранное место вдали от него — всё это было тонкими, острыми лезвиями, вонзающимися в самое нутро. Остальные участники смотрели на Матвеева искоса, с холодком опаски и непонимания, словно он был ходячей миной замедленного действия после вчерашнего взрыва. Дима метался в этой тишине, полной осуждения. Его внутренности скрутило в тугой, дрожащий узел тревоги. Ладони то и дело покрывались липкой влагой, предательски подрагивая, в висках стучал тяжёлый молот, а горло пересыхало так, будто он неделю шёл по раскалённой пустыне. Из этого липкого омута самобичевания его вырвал голос ведущего.

— На следующее испытание отправляется тройка в составе Дмитрия Матвеева, Влада Череватого и Виктории Райдос. Удачи, — отрезал ведущий, и команда, словно по сигналу, начала расходиться, оставляя Диму в горьком вакууме одиночества.

В гримёрке он ловил каждый шорох, каждый поворот головы, пытаясь хоть на миг встретиться с ледяными глазами Олега — бросить в них немой вопрос, мольбу, что угодно. Но всё было тщетно. Мысли кружились бешеной каруселью: За что? Неужели я всё разрушил одним идиотским срывом? Жил бы себе спокойно, не лез… Но этот Артём, его ухмылка… Я не мог не отреагировать!

А Олег, этот мастер холодных расчётов, продолжал своё безмолвное исследование. Он наблюдал за Димой украдкой, фиксируя бледность, нервные тики, затуманенный взгляд. Это был чистый, бесчеловечный эксперимент: «Сколько выдержит? Где лопнет?»

Ночь не принесла покоя. Приснился тот же кошмар: близость, тепло, а затем — резкий толчок в пустоту и взгляд Олега. Не гневный, а преисполненный такого леденящего душу презрения, что Дима взвыл во сне и рванулся в реальность, задыхаясь, с солёным вкусом слёз на губах. Чтобы заглушить внутреннюю бурю, он вонзил ногти в кожу предплечий до боли, до красноты.

Утро встретило его свинцовой усталостью. Лицо в зеркале было чужим — осунувшимся, с синяками под глазами. Он с трудом умылся ледяной водой, собрав вещи на автомате. Завтрак стал новым испытанием: вид еды вызывал тошнотворный спазм где-то под ложечкой. Тарелка осталась нетронутой. Пустота внутри была предпочтительнее этого комка отвращения в горле.

На точке сбора уже ждали Вика и Влад. Они переглянулись, заметив его вид — бледного, отстранённого, будто выжатого. Но вопросы повисли в воздухе невысказанными. Дорога в аэропорт, перелёт, отель — всё прошло как в густом тумане. Сон снова не пришёл. Он лежал, уставившись в потолок, пока за окном медленно светало, окрашивая небо в грязно-серые тона.

Утро испытаний. Дима — первый. Ирония судьбы казалась ему злым, отточенным лезвием. Чернокнижник, чья сила питается тьмой и тишиной ночи, выброшен на растерзание чужим проблемам в чуждом утреннем свете. Прекрасно. Просто замечательно.

Дорога к дому была отражением его состояния: вязкая, непролазная грязь, цепляющаяся за ботинки, пытающаяся засосать. Он дошёл, запыхавшийся, с грязью на брюках. Вера Сотникова и семья — обычные, нервные люди — смотрели на него с наигранным спокойствием и скрытым ожиданием чуда.

— Здравствуйте, Дима.
—Здравствуйте, — его собственный голос прозвучал хрипло и отдалённо, будто доносился из соседней комнаты.

Попытка «считать» информацию была похожа на попытку поймать ртуть. Факты ускользали, образы двоились. Он говорил что-то бессвязное, путал элементарные детали. При ходьбе по дому его ноги постоянно заплетались о невидимые препятствия, мир плыл перед глазами, а голоса Веры и клиентов доносились как сквозь вату. Провал был оглушительным, полным, бесповоротным. На консилиуме он стоял у стены, ощущая себя не участником, а пятном позора на обоях.

Обратный путь в отель был немым укором. Взгляды Вики и Влада, полные недоумения и беспокойства, жгли кожу. «Что с тобой?» — этот невысказанный вопрос висел в воздухе салона машины, давящий и неудобный. Дима молчал, уставившись в промокающий пейзаж за окном. Впереди ждала ещё одна казнь — разбор его позора. При всём составе. При Олеге. От одной этой мысли в груди замирало и больно сжималось.

Спустя два дня, в павильоне, под ослепительным светом софитов, эта казнь свершилась. Оценки Влада и Вики пролетели как шумовой фон. Потом настал его черёд. Дима сглотнул колючий ком, вставший в горле, и попытался вдохнуть, но воздух не шёл. Оценки других участников — 3, 4, 5 — сыпались на него не числами, а тяжёлыми, унизительными камнями, каждый с язвительным комментарием, с сочувственным покачиванием головы, с откровенным презрением.

— Олег, какова ваша оценка? — голос Марата прозвучал как удар гонга.

Тишина повисла, густая и звенящая. Олег медленно поднял глаза. Его взгляд, холодный и бездонный, как арктический океан, накрыл Диму с головой. Ни слова. Он лишь перевернул фотографию. На черном фоне — жирная, белая, уничтожающая «1».

У Димы подкосились ноги. Весь мир сузился до этой цифры и до ледяных глаз напротив. Сердце забилось с такой бешеной силой, что стало больно, казалось, оно разорвёт грудную клетку. Холод от Олега проник внутрь, выжигая всё на своём пути, а этот кол был последним, добивающим ударом.

— Может, вы хотите как-то прокомментировать оценку?
—Я не считаю нужным комментировать это, — отчеканил Шепс, и слово «это» прозвучало тише остальных, но оттого — в тысячу раз унизительнее. Оно низвело всю его боль, его крах, его личность до уровня ничтожной, нестоящей внимания вещи.

Внутри что-то сломалось с тихим, хрустальным звоном. Он — «это». Мусор. Ничто.

— Похоже, ему на тебе плевать, Матвеев, — ехидный шёпот Артёма вонзился в ухо, будто отравленная игла.

Дима судорожно засунул дрожащие, не слушающиеся руки в карманы. Взгляд застыл, уставившись в одну точку на полу, стеклянный и пустой. Кожа стала мертвенно-бледной, на лбу выступили капли холодного пота.

Съёмка закончилась. Первым вышел Олег. Он прошёл мимо, широким обходным манёвром, словна Дима был источником заразы. Остановился в дверном проёме, но не оглянулся. Это была не нерешительность. Это был финальный аккорд, демонстративное отворачивание. Приговор.

Дима вырвался из павильона, не видя дороги. Ноги сами понесли его, пока он не наткнулся на дверь в какую-то тёмную подсобку. Дверь захлопнулась, и тишина, густая и давящая, обрушилась на него. Он не дошёл до стула — его ноги подкосились, и он рухнул на холодный бетонный пол, инстинктивно свернувшись в тугой, защитный клубок. Тело била крупная дрожь, сердце колотилось где-то в горле, срывая дыхание.

— Ненавижу! — хриплый крик разорвал тишину, ударившись о голые стены и вернувшись к нему жалким эхом.
—За что?! — его голос сорвался на вопль, прорвавший плотину. — Я же не хотел этого! Не просил таких чувств!

Слёзы хлынули потоком, горячие и горькие. Он рвал на себе волосы, ощущая острую боль как якорь, удерживающий от полного распада. Кулаки со всего размаху били по неподатливому бетону — тупой, глухой звук, затем снова и снова, пока в костяшках не появилась оглушительная, живая боль, а на серой пыли не проступили первые тёмно-красные брызги.

Именно в этот момент дверь приоткрылась. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Олег. Он замер, и всё его существо будто наткнулось на невидимую стену. Его ледяной, непроницаемый фасад дал трещину. Глаза, привыкшие щуриться от холодной насмешки или высокомерия, теперь были широко распахнуты, в них бушевал ужас и полная растерянность. Он увидел не дерзкого выскочку, не соперника, а скомканное, рыдающее от боли существо. Его собственное дыхание перехватило, и он прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить непроизвольный звук. Пальцы на той самой ладони мелко задрожали.

— Боже... — это вырвалось шёпотом, сдавленно, полным отчаяния. Эксперимент закончился. Результат был перед ним — окровавленный, разбитый, уничтоженный. Его рукой.

Неосознанно, против своей воли, он сделал шаг вглубь. Его фигура, всегда такая уверенная и собранная, теперь выглядела сломленной. Руки беспомощно повисли по швам.

— Дима... — он прохрипел это имя, и в нём звучало не привычное пренебрежение, а сокрушительное, горькое прозрение. Он стоял, не в силах ни двинуться вперёд, ни убежать, глядя, как рушится мир, который он сам же и обрёк на разрушение.

— Не подходи! — рёв Димы, хриплый и полный первобытной боли, заставил Олега вздрогнуть. — Уйди! Сколько можно?! Уйди отсюда!

Олег отшатнулся, прислонившись спиной к холодной стене, закрыв глаза. В голове метались обрывки мыслей: Вызвать врача? Уйти? Но как оставить его в таком состоянии? Это я... Это всё я. Его собственная внутренняя опора дала крах.

Он медленно опустился на корточки, сохраняя дистанцию, но уже не в силах отвести взгляд от окровавленных кулаков.

— Что ты от меня хочешь?! — вопил Дима, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и кровью. — Я же человек, понял?! Из плоти и крови! У меня всё болит! Со мной так нельзя, слышишь?!

Каждое слово било Олега, как бич. «Нельзя как с мусором». Это эхо его собственного «это» вернулось и ударило с удесятерённой силой. Он увидел не объект для манипуляции, а человека. Искажённое болью лицо, глаза, полные невыносимых страданий и немого вопроса, на который у него не было ответа.

— Что я тебе сделал?! — последний крик Димы был уже не яростным, а безнадёжным, полным надрыва и полного опустошения. — Чем заслужил?.. Я не хотел.. никогда не хотел этого...

Рыдания захлестнули его, сделав слова неразборчивыми. Он просто лежал, всхлипывая, прижимая окровавленные руки к животу.

Олег медленно поднял голову. Лёд растаял без следа, обнажив голую, неприкрытую правду — усталость, жгучий стыд и всепоглощающее чувство вины, которое давило тяжелее любого груза.

— Я... не знал, — его голос был чужим, сдавленным шёпотом. Он качал головой, будто отгоняя видение. — Не хотел... чтобы стало так... Ты... ты прав.

Он понял всю бесполезность любых слов. Его присутствие здесь было лишь продолжением пытки. С титаническим усилием, будто поднимая неподъёмную ношу, Олег поднялся. Он ещё на мгновение задержал взгляд на сгорбленной, трясущейся фигуре на полу, на алом следе на бетоне — на физическом доказательстве его нравственного падения. В его обычно холодных глазах мелькнуло что-то окончательное — крах всех его расчётов, прощание с иллюзией контроля и бездонная, всепоглощающая вина.

Не сказав больше ни слова, сгорбившись, он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Дима остался один в гулкой тишине, которая теперь казалась ещё громче, чем его рыдания. Истерика отступила, сменившись ледяным, всепроникающим онемением. Не осталось ни злости, ни боли, ни даже отчаяния. Только пустота. Полная, бездонная, выжженная пустота. Он выгорел дотла.