больной?

После бессонной ночи Дима явился на съёмки совершенно разбитым. Синяки под глазами, словно фиолетовые тени, замедленные, ватные движения, нервные вздрагивания — всё кричало о его состоянии. В гримёрку, как ураган спокойствия, вошёл Олег. Бросил куртку на вешалку, рухнул на диван и уткнулся в телефон. Дима поймал на нём взгляд — всего на пару секунд, но они растянулись в вечность. И снова — резко, почти болезненно, отвёл глаза. Опять. Опять он смотрит. Особенно после того сна, встречаться взглядом с Олегом стало чем-то постыдным, запретным. «Всё, хватит! — яростно пронеслось в голове. — Кончай! Меньше контактов, меньше взглядов... Но он же заметит! Заметит и спросит. А что я скажу? Может, пронесёт? Сделает вид, что не увидел?» Сердце сжалось от тяжёлой догадки: «Нет. Не заметить — это не про него. Тогда это будет уже не Олег».

Съёмки начались минут через десять. Ведущий что-то вещал о пройденных испытаниях и оценках, но до Димы долетали лишь обрывки слов. Он тонул в омуте собственных мыслей, в схватке с навязчивым, пугающим чувством, которое он отчаянно гнал прочь. День пролетел, как один миг. Вечером, когда всё закончилось, участники кучковались в гримёрке, смеялись, делились впечатлениями. И тут — шаги за спиной. Тяжёлая, тёплая ладонь легла на плечо, сжимая его с привычной, успокаивающей силой.

— Дим, ты как? Выглядишь совсем без сил, — голос Олега был низким, а серые глаза смотрели прямо сквозь него, будто выискивая спрятанную боль на самом дне души.

Диму пронзило электрическим разрядом. Сердце дико заколотилось где-то в горле, пальцы стали ледяными. И в мозгу, ярко, навязчиво, всплыла картинка оттуда, из сна. Он дёрнулся, как от огня, и сбросил эту руку — резко, почти грубо. И сразу же понял, что совершил ошибку.

— Всё нормально! — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло и неестественно. — Просто не выспался.

Олег замер. Его брови медленно поползли вниз. Он не понимал. Его взгляд, холодный и аналитический, впился в испуганные карие глаза друга, выпытывая, сканируя, ища трещину.

— Ладно, — отрезал Олег, и в его ровном тоне появилась лёгкая стальная нотка. — Не хочешь — не надо.

Он развернулся и вышел. Купить кофе. И разобраться в тишине, что, чёрт возьми, происходит с Димой.

Дима повалился на диван. «Господи, зачем?! Идиот, круглый идиот! Теперь он точно начнёт копать. А если докапывается?..»

Соседнюю гримёрку огласил едкий, ядовитый смешок. Это был Артём.

— Чего, Димочка, загрустил? Любимый ушёл, и свет померк? — он сказал это нарочито громко, чтобы слышали все. Голос был сладок, как сироп, и от этого ещё противнее.

— Отстань! Он мне никто! — вырвалось у Димы сквозь стиснутые зубы. В висках застучало.

— Да брось, все же видят, как ты на него смотришь! Прямо таешь, наш голубенький, — Артём скривил губы в карикатурной улыбке.

И в Диме что-то сорвалось с цепи. Всё потемнело перед глазами. В следующее мгновение он уже вскочил, впился пальцами в воротник Артёма и с силой вдавил его в стену. Звонко стукнулся флакон с лаком для волос.

— Заткнись! — рёв вырвался из самой груди, хриплый и незнакомый. — Я не педик, слышишь?!

Артём, даже не пытаясь вырваться, лишь скривился.

— Ой, что будешь делать? Бить? Или побежишь жаловаться своему Олежу? — прошипел он прямо в лицо.

Кулак Димы, сжатый до хруста в костяшках, уже взметнулся для удара. Но его резко оттянули назад — это вмешался Влад.

— Прекратите! Одумайтесь! — рявкнул он, расшвыривая их, как щенков. — Разборки — за пределами съёмочной площадки!

В Диме всё ещё кипела ярость, адреналин огнём бежал по венам. Но тут по спине прополз ледяной мурашек. Чутьё. Он медленно, преодолевая сопротивление всего тела, повернул голову к двери.

В проёме, прислонившись к косяку, стоял Олег. В одной руке — стаканчик с кофе. Он только что вернулся. И всё видел. Всё. Его лицо было каменной маской, а серые глаза, обычно такие живые, смотрели холодно, отстранённо и... пусто. Он просто наблюдал. Потягивал кофе. И наблюдал.

Паника, дикая, удушающая, накатила новой, сокрушительной волной. Воздух вдруг стал густым, как сироп, его нечем было дышать. По всему телу пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь. Дима, не думая, схватил свою сумку и рванул к выходу. Проскочил мимо Олега, не глядя, чувствуя на спине жгучий холод его взгляда.

Олег не двинулся с места. Только проводил беглянца тем же ледяным, безразличным взглядом. Потом медленно вошёл и сел на диван, вновь поднеся кофе к губам. В гримёрке воцарилась гробовая, неловкая тишина.

Дима вылетел на улицу и побежал. Куда глаза глядят. Ноги сами несли его, спотыкаясь о трещины в асфальте. Только отбежав несколько перекрёстков, он прислонился к шершавой стене какого-то дома, и его накрыло. Тело затрясло так, что зубы выбивали дробь. Он съехал по стене вниз, на холодный бетон. Руки сами впились в волосы, дергая их, пытаясь через физическую боль заглушить боль внутреннюю. Дышал он короткими, частыми, собачьими вздохами, а сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. В глазах стоял чистый, немой ужас.

«Он всё видел. Всё. И драку, и слова Артёма... "Голубенький"... Он понял. Должен был понять. Он же всё видит».

Перед глазами, как застывший кадр, стояло лицо Олега в дверном проёме. Безразличное. Холодное. Чужое. И от этого картинки становилось невыносимо больно.