Глава 3
Прошла неделя. И все эти дни на съёмках Дима с ужасом ловил себя на том, что его взгляд тянется к Олегу — не как к блестящему практику, а как к парню. Просто к симпатичному парню. Это открытие леденило изнутри. Он смотрел и думал обрывками: «Наверное, волосы у него мягкие...», «Чёрт, как эта рубашка на нём сидит...», «Голос... такой тёплый...», «Какие у него губы на ощупь?». Каждый раз он буквально физически одёргивал себя, внутренне сжимаясь: «Нельзя. Не-льзя. Это плохо. Это — конец».
На очередных съёмках Артём, скалясь, прицепился к нему: «Дим, ты так на Шепса пялишься. Ты чё, из голубых, что ли?» — язвительный шёпот был слышен наполовину площадки. Смешок, колкий и издевательский, прорезал воздух. Это слышали все. И Олег — тем более. Дима не посмел поднять на него глаза. Страх увидеть в том взгляде брезгливость или, что ещё хуже, насмешку, пригвоздил его к месту. Он просто молчал, чувствуя, как горит всё лицо и холодеют ладони.
Ночью сон не шёл. Дима ворочался, сжимая в кулаках простыню, будто пытаясь ухватиться за реальность. А когда сознание наконец поплыло, его накрыло с головой: чётко, ярко, невыносимо живо. Сильные, твёрдые руки Олега впиваются в его бёдра, дыхание смешивается, а губы... их губы встречаются в поцелуе — жгучем, влажном, лишённом всяких сомнений. Дима стонет, прикрывает веки, всем телом устремляясь навстречу...
Он резко взвился на кровати, как от удара током. Сердце колотилось о рёбра, в ушах стоял гул. «блять! — рванулось из груди хриплым, сорванным криком. — Да что за хуйня творится?!» Гнев, беспомощный и яростный, закипал в нём. — «Ебаные сны! Ебучий Олег! Я не такой!» Одеяло и подушка полетели в стену с глухим стуком.
Он сидел, тяжело дыша, уставившись в темноту. Тишина квартиры давила на виски. А может... а может, он и правда?.. Нет. Нет, нет, нет! Этого не может быть! Это бред, наваждение, усталость!
Словно гонимый фуриями, он натянул первые попавшиеся джинсы и худи и вырвался из квартиры. Ноги сами понесли его в спящий город. Беги. Просто беги, чтобы сбить этот пожар в голове, эту дрожь в руках. Он бежал, запыхавшись, пока лёгкие не стали рваться на части, а в боку не впилась острая спица. Спустя полчаса он рухнул на колени на холодный асфальт, хватая ртом липкий ночной воздух. Руки сами сжали голову, кулаки били по вискам — выбей, выбей эти мысли, выбей его оттуда!
Потом была дорога назад, тихая и пустынная. И квартира, которая внезапно показалась клеткой. Он повалился на кровать, но сон отступил навсегда. До самого утра он лежал, глядя в потолок, слушая, как бьётся его собственное, предательское сердце, и чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная, яростная и бессильная слеза. Рассвет застал его в той же позе — с открытыми, горящими глазами.