больной?

Руки всё никак не хотели нормально заживать. Костяшки были покрыты синяками и ссадинами, отчего ныли и горели огнём даже в покое. Вроде бы нужно было пользоваться заживляющей мазью — где-то в глубине сумки она даже лежала, — но Диме было настолько хреново, что даже мысль о необходимости заботиться о себе казалась издевкой. Более того, иногда, загнанный в угол собственными мыслями, он намеренно бил кулаками о шершавую стену в подсобке, приглушая душевную боль болью физической. От этих манипуляций некогда белые бинты превратились в жутковатые лохмотья с коричневато-ржавыми пятнами крови. Завязывал он их неумело, кое-как, и они постоянно сползали, норовя размотаться прямо в кадре.

Опять утро. Опять эта бессмысленная битва. Опять Олег, его спокойный, изучающий взгляд, который Дима ловил на себе и тут же отводил глаза.

Слова ведущего, бодрые и неумолимые, как и всегда, пролетали мимо ушей, которые слышали только нескончаемый, гулкий поток самобичевания. «Ты никчёмный. Слабый. Не смог, не уберёг, не защитил». Это самокопание просто добивало его, выедая изнутри. В принципе, ничего нового: голова кружилась, в висках стучало, развязавшиеся бинты мешались, раны сочились и саднили, а мир вокруг был будто затянут грязноватой, мутной плёнкой.

— Снято! Можете быть свободны, — прозвучало эхом в пустующем зале, и участники потянулись к выходу, в гримёрку. Дима же, не глядя ни на кого, свернул в сторону туалета — перевязывать руки.

Зайдя в кабинку, он щёлкнул замком и на мгновение просто опёрся ладонями о холодную раковину, опустив голову. Потом медленно поднял взгляд на своё отражение в потёртом зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, в которых застыла усталая пустота.

— Ну и что, Матвеев? И в кого же ты такой красивый превратился? — прошипел он себе сквозь зубы, и голос прозвучал хрипло и глухо.

Со старыми бинтами было проще — он просто дёрнул за конец, и грязные полосы ткани сползли, обнажая искалеченные костяшки. Кожа была воспалённой, сине-багровой, с жёлтыми подтёками по краям, а в нескольких местах проступала сукровица. Промыть? Не было сил. Просто намазать и замотать снова — и то казалось титанической задачей. Он неуклюже попытался наложить свежий бинт, но пальцы не слушались, дрожали, а эластичная лента выскальзывала и висела беспомощно.

— Да бляядь… — вырвался у него сдавленный стон отчаяния после очередной неудачной попытки. Он уже готов был швырнуть рулон в стену.

В этот момент снаружи послышались шаги, остановившиеся у двери. Дима замер, затаив дыхание. Рывок ручки — дверь была не заперта. На пороге стоял Олег.

Олег зашёл, чтобы просто плеснуть холодной воды в лицо и стряхнуть остатки сонливости, но застыл на месте. Перед ним открылась картина: Дима, сгорбленный у раковины, с беспомощно повисшим бинтом и окровавленными, избитыми руками. У Олега перехватило дыхание, будто ему самому нанесли удар в солнечное сплетение. В горле резко пересохло, а сердце болезненно и тяжело качнулось в груди. Он не видел такого отчаяния вблизи. Ничего не говоря, сделав шаг вперёт, он мягко закрыл дверь.

— Дим… Можно? — тихо спросил Олег, и в его голосе не было ни привычной иронии, ни снисходительности. Только настороженная, бережная тревога.

Дима вздрогнул, будто его поймали на чём-то постыдном, и резко поднял голову. Их взгляды встретились в зеркале. Он даже не слышал, как тот вошёл.

Не дождавшись ответа, Олег осторожно, будто боясь испугать раненую птицу, приблизился. Он мягко взял Диму за запястье, отводя повреждённую руку от тела, и взял из его другой руки свежий бинт.

— Давай я, — сказал он уже не вопросом, а тихим утверждением. Для начала он просто внимательно осмотрел повреждения, и его лицо стало каменным от сдержанных эмоций. — Это серьёзно. Надо обработать. Мазь у тебя есть?

Дима, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул. Механическим движением свободной руки он достал из своего потрёпанного портфеля почти нетронутый тюбик.

Олег принял его, выдавил немного на палец и, затаив дыхание, начал наносить мазь лёгкими, едва касающимися движениями. Его прикосновения были невероятно бережными, почти невесомыми. Дима невольно дёрнулся и тико шикнул, когда лекарство начало жечь.

— Потерпи, — прошептал Олег и, не задумываясь, наклонился и мягко подул на обработанные места. Прохладная струя воздуха смешалась с жжением, и боль действительно отступила, сменившись лёгким, непривычным мурашками. Затем он взял бинт и начал наматывать — уверенно, аккуратно, с таким сосредоточенным видом, будто выполнял самую важную в мире работу. Его пальцы, тёплые и твёрдые, то и дело касались кожи Димы.

От этих прикосновений, от этой немой сосредоточенности в тишине туалетной кабинки Диму бросило в жар. В ушах зазвенело, пульс застучал где-то в висках и горле, сбивая дыхание. Сознание лихорадочно пыталось найти объяснение. Он мне помогает? Зачем? Из жалости? Из чувства долга? Или это… может быть, это и есть та самая, настоящая забота? Мысли путались, не находя опоры. Он не был готов к такой простой, молчаливой доброте.

Спустя несколько минут, которые показались вечностью, Олег закончил. Он аккуратно закрепил конец бинта, проверил, чтобы повязка не была тугой, и на мгновение задержал свои руки на его, будто давая тому привыкнуть к новой защите. Потом отпустил.

— Готово, — Олег выдохнул, и его голос снова стал тихим. Он посмотрел Диме прямо в глаза, и в его взгляде была невысказанная тревога и что-то ещё, глубокое и тёплое. — Будь, пожалуйста, аккуратнее. С собой.

Дима опустил глаза на свои аккуратно перебинтованные руки. В груди что-то ёкнуло, сжалось — болезненно и сладко одновременно.

— Угу, — он смог выдавить из себя только этот хриплый звук. Потом, уже отворачиваясь к двери, пробормотал почти неслышно: — Спасибо… Тебе.

И, не в силах вынести эту непривычную нежность, эту обжигающую заботу, он поспешно выскользнул из кабинки, оставив Олега одного.

Олег медленно опустил крышку унитаза и сел, вдруг ощутив, как подкашиваются ноги. Он смотрел на свои собственные, целые и невредимые руки, а перед глазами всё ещё стояли эти сине-багровые, израненные костяшки. Сердце сжалось снова — теперь от странной, щемящей боли, смешанной с теплом. Он провёл ладонью по лицу, смахнувая несуществующую пыль. Да, было тревожно. Было страшно за него. Но сквозь эту тревогу пробивалось что-то светлое и тихое. Сознание, что он смог хоть чем-то помочь. Что, возможно, это касание, эта минута молчаливого участия, что-то изменит.

Оставаться в этой кабинке больше не было сил. Он встал, подошёл к раковине и наконец плеснул в лицо холодной воды. Вода стекала по коже, но внутреннее тепло, это странное, новое чувство — оно никуда не девалось. Всё-таки он был рад, что зашёл. Рад, что помог.