20 часть
Тишина после возвращения домой была звенящей. Я стояла в холле, все еще сжимая в кармане ключи от квартиры на Бич-Авеню, чувствуя смесь победы и глубокого, животного страха от содеянного. Я только что подписала договор аренды. Я была юридически ответственна за это жилье. Для кого-то другого.
Из гостиной вышел Брайс. Он не спал. Он выглядел так, будто просидел всю ночь в ожидании этого момента. В его руке был не стакан, а его телефон. Лицо было не разгневанным, а холодным, как гранит.
— Ну что, — его голос резал тишину, как лезвие. — Справилась? Обустроила своего подопечного?
— Брайс...
— Не надо, Эмили. Не надо слов. Я не дурак. Я отследил твою карту. Депозит. Первый и последний месяц. Отель «Рэдиссон». Кофейня «Старбакс» на Пятой улице. И что-то в риэлторском агентстве «Марта энд Ко». Сумма... внушительная для «решения проблемы». — Он сделал шаг ближе. — Ты сняла ему квартиру. На свои деньги.
Отрицать было бессмысленно. Он поймал меня с поличным, даже не выходя из дома.
— Да, — сказала я, поднимая подбородок. — Сняла. У него не было выхода. Его отец...
— Мне плевать на его отца! — голос Брайса сорвался, эхо прокатилось по мраморному холлу. — Мне плевать на него! Ты вложила свои деньги — свои будущие деньги, свою подушку безопасности — в человека, который сломал тебя! Не метафорически, Эмили! Физически! И юридически! Из-за него у тебя судимости нет только потому, что ты решила врать в суде!
— Я не врала! Я просто...
— Смягчила! Преуменьшила! Сыграла в милосердную дуру, которую все простили! — Он был в ярости, но это была холодная, страшная ярость. — И знаешь, что самое идиотское? Я тебя понимаю. Понял бы, если бы ты просто переспала с ним от скуки или от стресса. Черт, я бы даже понял, если бы ты дала ему пару тысяч наличными, чтобы он исчез. Но нет. Ты ввязалась в аренду. В долгосрочные обязательства. Ты привязала себя к нему юридически и финансово. Ты думаешь, это кончится через пару месяцев? Он тебя втянет, Эмили. Он уже втянул.
Он поднял телефон.
— И знаешь, кто это тоже понимает? Наши родители. Они не на Мальдивах. Они в Сан-Франциско, на экстренном совещании с адвокатами. Им позвонил не я. Им позвонил отец Пэйтона. Вежливо сообщил, что его сын более не является его проблемой, но, к его сожалению, его сын теперь, судя по всему, проблема его дочери. И что он считает своим долгом предупредить их, как старых друзей, о возможных... репутационных и финансовых рисках.
Ледяная волна прокатилась по мне. Отец Пэйтона. Он не просто отрекся. Он нанес превентивный удар. Чтобы обезопасить себя, он сдал своего сына и выставил нас — меня — легкомысленной дурочкой, ввязавшейся в авантюру с неблагополучным элементом.
— Что... что они сказали? — выдохнула я.
— Что они будут через неделю. Что все твои счета, будут заморожены до выяснения обстоятельств. Что я, как старший, допустил чудовищный провал в здравомыслии, позволив этому произойти. И что, — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме гнева — усталость и горькая обида, — что до их возвращения ты не покидаешь дом. И не контактируешь с ним. Никак. Это не опека, Эмили. Это домашний арест. От нашей семьи.
Он повернулся и пошел обратно в гостиную, оставив меня стоять одной в огромном, внезапно враждебном холле.
Его слова висели в воздухе: «заморожены счета», «репутационные риски», «домашний арест».
Я вытащила телефон. Сообщение от Пэйтона, отправленное десять минут назад:
Пэйтон: Заселился. Пусто, но... спасибо. Когда заедешь?
Я смотрела на эти слова, и они казались теперь не надеждой, а доказательством моей наивности. Брайс был прав. Я не просто помогла. Я привязала себя к тонущему кораблю, и теперь мой собственный семейный флот отказывался меня спасать, чтобы не пойти ко дну вместе со мной.
Медленно, словно во сне, я набрала ответ.
Я: Не смогу. Родители в курсе. У меня проблемы. Большие. Ключи у тебя. Выкручивайся. Прости.
Я не стала ждать ответа. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на пол, прислонившись к кровати. Синяки на боках ныли тупой, привычной болью.
Но внутри была новая, острая боль — от предательства, от крушения иллюзий, от понимания, что в мире взрослых наши жесты — снятие квартиры, попытка помочь — выглядят не благородно, а как глупый, дорогостоящий ребяческий бунт.
И за этот бунт приходится платить по совсем другим, куда более жестким счетам.
Свобода, которую я так жаждала, обернулась новой, более изощренной клеткой. И на этот раз дверь захлопнули не посторонние тети, а твоя же собственная семья.
Потому что иногда самая прочная цепь — это цепь фамильной репутации, денег и ожиданий. И против нее наш с Пэйтоном хрупкий альянс из лжи, долгов и больных влечений казался смешным и обреченным.
Но даже осознавая это, я сжимала в руке телефон, на экране которого горело его новое сообщение, и чувствовала не раскаяние, а упрямую, безумную решимость.
Они думали, что могут это остановить? Пусть попробуют.