21 часть
Прошло три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в вечность томительного заточения. Дом, всегда бывший моей крепостью и площадкой для вечеринок, превратился в золотую тюрьму с видом на Лос-Анджелес.
Брайс стал моим тюремщиком — молчаливым, холодным, исполняющим волю родителей с беспощадной эффективностью. Мои банковские карты действительно были заблокированы.
На мои вопросы о том, как я должна покупать хоть что-то, Брайс бросал на стол пачку наличных — «на мелкие расходы». Унизительно. У меня отобрали ключи от машины Пэйтона. Мой мир сузился до этих стен, уведомлений в телефоне и давящей тишины.
Я не пыталась связаться с Пэйтоном. Не потому что боялась, а потому что не знала, что сказать. «Привет, как твоя новая жизнь в квартире, которую я сняла и за которую теперь, наверное, не смогу платить? Кстати, моя семья меня похоронила заживо». Нет уж.
Но мир, как оказалось, был полон неожиданностей. На четвертый день моего заключения, ближе к вечеру, в дверь позвонили. Не обычный звонок, а настойчивый, длинный. Брайс, хмурый, пошел открывать. Из прихожой донесся не его голос, а женский, знакомый, полный деловой энергии.
— Брайс, дорогой! Какая неожиданность! Я в городе проездом, решила заскочить, проведать птенчиков!
Мое сердце упало, а потом забилось с бешеной силой. Я узнала этот голос. Тетя Гвен.
Младшая сестра отца, вечная бунтарка семьи, крестная мать, которая дарила мне на шестнадцатилетие абонемент на уроки паркура и книгу Сильвии Плат. Она жила в Нью-Йорке, занималась чем-то между арт-менеджментом и продюсированием эзотерических фестивалей, и появлялась в нашей жизни, как яркая, немного опасная комета.
Я выскочила из комнаты и застыла на лестнице. В прихожей стояла Гвен — в кожаном плаще, с ярко-рыжими волосами, и окидывала Брайса насмешливым взглядом.
— Брайсик, ты выглядишь так, будто охраняешь Форт-Нокс, а не встречаешь родственницу. Где моя девочка?
Ее взгляд нашел меня на лестнице, и ее глаза блеснули.
— Эмили! Боже, какая же ты взрослая! И... ой-ой-ой, — ее выражение сменилось с восторженного на пристально-аналитическое, когда она заметила остатки синяков на моих руках. — Похоже, пока я отсутствовала, тут кипели нешуточные страсти.
Брайс пытался взять ситуацию под контроль.
— Гвен, привет. Родители не предупреждали о твоем визите. У нас тут... сложный период.
— Именно поэтому я и здесь, милый, — парировала она, сбрасывая плащ ему в руки и проходя в гостиную, как хозяйка. — Твой отец в панике звонил мне вчера в три ночи по нью-йоркскому времени. Что-то про «Эмили», «катастрофу», «репутацию» и «этого мальчика Мурмаера». Звучало так эпично, что я не могла пропустить. — Она уселась в папино кресло и указала мне на диван рядом. — Садись, солнышко. Рассказывай. А ты, Брайс, будь добр, сделай нам чего-нибудь крепкого. Мне кажется, история того стоит.
Брайс замер, явно борясь между желанием выгнать ее и невозможностью проявить хамство к родне. В итоге он молча направился к бару.
И я рассказала. Не так, как в суде. Не так, как Брайсу. А все. Про ненависть к Пэйтону, про вечеринку, про поцелуй, про аварию. Про его ночи в больнице, про суд, про отречение его отца. Про снятую квартиру. Про то, как моя собственная семья в ответ на мою попытку помочь наложила финансовый запрет и домашний арест. Гвен слушала, не перебивая, попивая виски, который принес Брайс. Ее лицо было непроницаемым.
Когда я закончила, в комнате повисла тишина. Брайс стоял у камина, его лицо было каменным.
— И что ты думаешь об этом, Гвен? — спросил он, и в его голосе звучал вызов. — Поддерживаешь ее «подвиг»?
Гвен отставила бокал.
— Думаю, что вы все ведете себя как полные идиоты, — заявила она просто. — Ты, Брайс, — потому что вместо того, чтобы быть братом, стал надзирателем. Родители — потому что вместо разговора выбрали финансовый террор. Ты, Эмили, — потому что наивно думала, что можно играть во взрослые игры, не понимая взрослых ставок. А этот мальчик... Пэйтон... его история просто грустна.
Она повернулась ко мне.
— Но из всех идиотов здесь, детка, ты — самая интересная. Потому что ты хоть что-то сделала. Пусть глупо, пусть наивно, пусть с катастрофическими последствиями. Ты не просто плакала и обвиняла. Ты попыталась держать слово. Даже если это слово было дано такому сомнительному субъекту. В нашем семействе, где все решают контракты и репутация, это... refreshing.
Брайс фыркнул.
— Прекрасная речь. И каков твой практический совет, о мудрая тетя?
Гвен улыбнулась, и в ее улыбке было что-то хищное.
— Практический совет? Эмили восемнадцатилетняя ... у нее есть права. Ее счет заморожен родителями как попечителями? Раздражающе, но законно. Но договор аренды она подписала сама. Как совершеннолетняя. Нарушение этого договора грозит ей штрафами, испорченной кредитной историей и судом с хозяйкой, милой Мартой. — Она посмотрела на меня. — Ты готова к этому?
Я покачала головой, онемев.
— Вот и я думаю. Поэтому план такой. — Она достала телефон. — Я продлеваю свое пребывание в Лос-Анджелесе. Ненадолго. Я становлюсь твоим... временным спонсором.
Я оплачиваю аренду за следующий месяц. Из своих. Как подарок племяннице за.. за находчивость.
— Гвен, ты не можешь! — взорвался Брайс.
— Могу и буду, — она парировала ледяным тоном. — Твои родители контролируют ее счет. Меня они не контролируют. И мой кредитный рейтинг им не указ. А что касается домашнего ареста... — Она встала. — Я беру Эмили с собой. У меня съемная вилла в Малибу на неделю. Смена обстановки. Сеансы арт-терапии. Разговоры по душам. Или как вы это там называете. Ты, Брайс, можешь доложить родителям, что ситуация под контролем взрослого, ответственного члена семьи. Что должно их успокоить.
Это был блеф. Гениальный, наглый блеф. Брайс понимал это. Но он также понимал, что спорить с Гвен бесполезно. Она была хаосом, который наша упорядоченная семья никогда не могла оправдать.
— И контакты с Мурмаером? — сквозь зубы спросил он.
— О, будь уверен, я с ним тоже планирую познакомиться, — сказала Гвен, и ее глаза сверкнули. — Нужно же оценить масштаб катастрофы, в которую ввязалась моя крестница. Так что собирай вещи, Эмили. Тюрьма объявляется закрытой. Начинается... реабилитация.
Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Это не было спасением. Это была замена одной формы контроля на другую, куда более эксцентричную и непредсказуемую. Но это была смена декораций. Это был глоток воздуха. И это был шанс — возможно, последний — как-то повлиять на ситуацию с квартирой, с долгом, с ним.
Не глядя на побелевшего от бешенства Брайса, я кивнула и побежала наверх собирать сумку.
Руки дрожали. В голове гудело одно, я выхожу.
И тетя Гвен, со своей виллой в Малибу и готовностью платить за аренду, только что стала самым опасным и непредсказуемым игроком за весь этот кошмар. И я была безумно рада, что она на моей стороне. Пока что.