17 часть
Тишина после его ухода была густой и звенящей. Я сидела, уставившись в темный камин, и ощущала не пустоту, а странное, щемящее облегчение. Он был прав. Пытаться строить что-то на руинах всего, что случилось, сейчас было бы безумием.
Я поднялась и пошла не в свою комнату, а на кухню. Мне нужно было движение. Рутинное, простое. Я открыла холодильник, уставилась на его содержимое, потом взяла яйца, муку, молоко. Панкейки. Автоматические движения: смешать, взбить, разогреть сковороду.
Запах подгорелого масла и ванили медленно заполнил дом.
Я испекла целую гору. Бесполезно, слишком много для одного человека. И тогда меня осенило. Я вытащила пластиковый контейнер, уложила в него стопку еще теплых панкейков, налила в маленькую баночку кленового сиропа, положила вилку.
Оделась, не глядя на себя в зеркало, и вышла через черный ход.
Ночь была прохладной. Я шла пешком, с контейнером в руках, по спальным улицам ЛА. Цель была четкой, хоть и абсурдной.
Я шла к дому того самого мужчины, Альвареса, в которого врезались. Адрес я нашла в интернете еще вечером после ссуда, из какого-то извращенного чувства вины или любопытства. Он жил не в особняке, а в скромном, ухоженном домике на окраине нашего шикарного района.
Окна были темными. Я постояла у калитки, чувствуя себя полной идиоткой.
Что я здесь делаю? «Здравствуйте, я та девушка, из-за которой ваш муж/отец/брат сейчас в коме. Принесла вам панкейков. Мои соболезнования».
Я уже развернулась, чтобы уйти, когда на крыльце скрипнула дверь. На порог вышла девушка, лет двадцати пяти, в растянутом свитере, с мутными от недосыпа глазами. Она курила, увидела меня и замерла.
— Вам чего? — ее голос был хриплым, без эмоций.
Я подняла контейнер, как дура.
— Я... Я Эмили. Я была в той машине.
Ее лицо исказилось. Она отбросила сигарету и сделала шаг вперед.
— Ты. Ты та самая. Богатая девочка, которая все простила своему мажорному бойфренду, да?
— Он не мой бойфренд, — автоматически поправила я. — И я не простила. Ничего не простила. Я просто... принесла вам это. Домашние. Я сама сделала.
Она смотрела на контейнер, как на змею. Потом неожиданно рассмеялась — резким, надрывным смехом.
— Боже, вы все с ума посходили. Панкейки. У нас папа на аппаратах дышит, а они панкейки приносят. Класс.
Я чувствовала, как горят щеки. Это была чудовищная ошибка.
— Извините, — пробормотала я, опуская руку. — Я просто... хотела...
— Что? Искупить вину? Покаяться? — она перебила меня, ее голос стал резким. — Не нужно. Ваши покаяния ему не помогут. Деньги ваши — помогут. На реабилитацию. На врачей. А панкейки... оставьте себе. Или своему парню. Пусть жиреет на свободе.
Она развернулась и захлопнула дверь. Я стояла, держа в руках этот дурацкий контейнер, чувствуя себя униженной и опустошенной до предела. Она была права. Абсолютно права. Мои жесты были пустыми. Наивными. Детскими.
Я шла обратно, швырнула контейнер в мусорный бак на углу. Сироп залил пластик липкой лужей. Казалось, это был идеальный символ всего сегодняшнего дня — сладкая, липкая, бесполезная мерзость.
Дома было тихо. Я прошла в гостиную и остановилась как вкопанная.
Пэйтон стоял посреди комнаты. Не в своей гостевой, а именно здесь. Он был бледен, а в руках сжимал свой телефон так, что пальцы побелели.
— Что случилось? — спросила я, и в голосе прозвучала тревога.
Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было той отстраненности, что была час назад. Там был чистый, неконтролируемый ужас.
— Отец, — выдохнул он. — Он... он все узнал. Не через Брайса. Через кого-то из суда. Он только что звонил.
Я почувствовала, как у меня похолодели руки.
— И?
— Он сказал... что я опозорил семью. Что мое имя теперь в грязи. Что... — Пэйтон сделал паузу, проглотил комок в горле. — Что он отзывает адвоката Рида. Отказывается оплачивать любые дальнейшие издержки. И что с завтрашнего дня я должен найти себе другое место жительства. Он сказал, что сына, который может так подвести, у него нет.
Он говорил монотонно, но каждое слово падало, как камень. Это был не гнев. Это было отречение. Холодное, расчетливое, бесповоротное. Для человека вроде Пэйтона, чья жизнь и статус всегда значилась на фамилии, на деньгах и влиянии отца, это было не просто наказание. Это была социальная казнь.
— Брайс, — прошептала я и бросилась к комнате.
Брайс сидел за столом, перед ним тоже лежал телефон. Он смотрел на меня, и в его глазах я прочла то, чего боялась больше всего, он уже знал.
— Звонил его отец, — сказал он. — Вежливо. Холодно. Поблагодарил за «временное пристанище» для его нерадивого отпрыска. Уточнил, что с полуночи Пэйтон более не является его финансовой ответственностью и, следовательно, не может проживать под крышей, косвенно связанной с семейными фондами Холлов. Намекнул, что дальнейшее гостеприимство может негативно сказаться на... некоторых совместных проектах нашего отца и его компании.
Это был ультиматум. Четкий и ясный. Брайс, каким бы крутым он ни был, был всего лишь 19-летним парнем. Он не мог пойти против воли отца и рисковать семейными интересами. Не ради Пэйтона.
— Что мы будем делать? — спросила я, и голос мой дрогнул.
— «Мы»? — Брайс тяжело вздохнул. — Эмили, это не наша игра. Мы и так ввязались по уши. Отец Пэйтона... он не шутит. Если Пэйтон останется здесь после полуночи, это будет вызов. И последствия коснутся не только его. Нас. Отца, когда он вернется.
— Мы не можем его просто выгнать на улицу!
— У него есть деньги. Сбережения. Друзья.
— У него НИЧЕГО нет! — выкрикнула я. — Ты же слышал! Его ЛИШИЛИ всего! Это не про деньги, Брайс, это про то, что его ВЫЧЕРКНУЛИ!
Я выбежала обратно в гостиную. Пэйтон все еще стоял на том же месте, будто парализованный.
— Пэйтон, слушай, — начала я. — Есть другие варианты. Мы можем...
— Нет, — перебил он. Его голос был тихим, но в нем появилась сталь. Тот самый холод, которым он всегда защищался. — Нет вариантов. Он прав. Я здесь больше не задерживаюсь.
Он повернулся и пошел к лестнице, чтобы собрать вещи. Его движения были резкими.
Я не могла этого допустить. Не после всего. Не после суда, не после той ночи, не после его слов о долге. Я побежала за ним, схватила за руку.
— Подожди! Куда ты пойдешь?
— Не твоя забота, Эмили.
— Как это не моя! — я встала перед ним, блокируя путь. — Ты же сам сказал! Твой долг! Ты должен его отработать! А как ты отработаешь, если сбежишь в первую же ночь? Ты что, хочешь, чтобы тебя вернули в суд и дали реальный срок за нарушение условий? Ты хочешь, чтобы все это было зря?
Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала внутренняя буря. Гордыня боролась с отчаянием, ярость — с безысходностью.
— Где же мне остаться? — прошипел он. — В мотеле за 20 долларов в ночь? У друзей, которым мой отец уже, наверное, позвонил? Я чума, Эмили. Меня отсекли, как гнилой аппендикс.
И тогда меня осенило. Безумная, сумасшедшая идея, которая могла прийти в голову только в такой момент.
— Ты останешься здесь, — сказала я твердо.
— Ты не слышала, что сказал твой брат?
— Я слышала. Но он говорил о доме Холлов. — Я сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание. — Он не говорил о моей квартире.
Пэйтон уставился на меня, не понимая.
— У... у тебя есть квартира?
— Нет, — призналась я. — Но она будет. Завтра утром. Я сниму ее. На свои деньги. Отец не контролирует мои финансы. Ты сможешь жить там. Это будет твой адрес для куратора. И это... это не будет домом Холлов.
Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
А я чувствовала, как безумие этой идеи наполняет меня странной, лихорадочной энергией. Это было не решение. Это был побег. Но это был выход. Единственный, который я могла ему дать. Единственный, который позволял ему остаться и, как он сказал, отработать свой долг. Передо мной. Перед судом. Перед самим собой.
И впервые за этот бесконечный день в его глазах, полных ужаса и стыда, мелькнула не искорка, а целое пламя — дикое, непредсказуемое, благодарное. Не за спасение. А за то, что я предложила ему не милостыню, а оружие. Пусть и в виде ключей от чужой, наскоро снятой квартиры. В нашей игре это было новой, непредсказуемой территорией. И мы были готовы ее занять.