Игра без правил

«Условно». Слово висело между нами, как призрачный мост через пропасть, который мог рухнуть от любого неверного шага. Это не было освобождением. Это была гиря на три года, привязанная к его ноге, и теперь — по странной, негласной договоренности — и к моей.

Брайс спустился на пару ступеней ниже и обернулся. Его лицо было не читаемо.
— В машину, — сказал он коротко, без интонации. Это был не приказ, а констатация следующего пункта в череде испытаний.

Мы молча сели в тот же черный седан.
Рид, выглядевший устало, но довольным исходом, сказал что-то о документах, которые нужно будет подписать, и об отчетах для куратора. Пэйтон кивал, глядя в окно, но я сомневалась, что он слышал хоть слово.

Дорога домой была обратной стороной утренней поездки. Там было напряжение ожидания.
Здесь — оцепенение послевкусия.
Адреналин ушел, оставив после себя ватную слабость и пустоту. Я смотрела, как мелькают за окном знакомые улицы, и думала об одном: что теперь? Что мы будем делать с этим «условно»? С этими тремя годами под микроскопом? С моими синяками, которые сойдут, и его виной, которая — нет?

Машина остановилась у нашего дома. Брайс первым вышел и, не дожидаясь нас, направился к двери. Его спина говорила красноречивее слов, «Я сделал, что мог. Разбирайтесь с этим дерьмом сами».

Пэйтон замер на дорожке, глядя на дом, как будто видел его впервые. Возможно, так оно и было. Теперь это был не просто дом Брайса и Эмили Холл. Это был пункт его условной регистрации, место, где он должен был отбывать свой исправительный срок в самом прямом смысле.

— Заходи, — тихо сказала я, касаясь его локтя.
Он вздрогнул и машинально последовал за мной.

Внутри пахло кофе и тишиной. Элайза и Дилан, дожидавшиеся новостей, выскочили из гостиной, но замерли, увидев наши лица.
— Ну? — спросила Элайза, ее глаза метались между мной и Пэйтоном.
— Условно, — выдохнула я, снимая туфли. Казалось, они вросли в ноги. — Два года условно, три — испытательный.
— Господи... — прошептала она, и в ее голосе было облегчение. Дилан кивнул, хлопнув Пэйтона по плечу.
— Пронесло, братан. Хреново, но пронесло.

Пэйтон только моргнул в ответ, словно не понимая, о каком «пронесло» идет речь. Для него ничего не «пронесло». Все только началось.

Брайс стоял у кухонной стойки, наливая себе виски в три часа дня. Он отхлебнул, поставил стакан и наконец глянул на Пэйтона.
— Поздравляю, — сказал он сухо.
— Теперь ты официально наша проблема. На три года. У отца будет инфаркт, когда он узнает. Но это уже моя головная боль. У тебя своя. — Он сделал еще глоток. — Правила просты. Никаких нарушений. Ни намека. Ты идешь в школу, ты возвращаешься сюда. Твои 300 часов общественных работ — ищи сам, но я проверю, чтобы это было что-то приличное, а не уборка сортиров в парке. Документы от куратора — приносишь мне. Понял?

Это была не забота. Это был ультиматум шерифа, взявшего подозреваемого. Пэйтон молча кивнул. Казалось, он и ждал чего-то подобного — четких, жестких границ, в которых можно спрятаться от хаоса собственных мыслей.

Вечером дом постепенно опустел. Элайза и Дилан уехали. Брайс, хмурый и погруженный в свои мысли и виски, заперся у себя в комнате. Мы с Пэйтоном остались одни в огромной, внезапно ставшей чужеродной гостиной.

Он сидел в кресле, уставившись в камин, в котором не горел огонь.
— Я должен был сесть, — наконец произнес он, не отрывая взгляда от темной ниши.
— Но не сел.
— Из-за тебя.
— Не только, — поправила я. — Из-за адвоката твоего отца. Из-за того, что тот мужик выжил. Из-за удачи.
— Нет. — Он повернул ко мне лицо. Оно было изможденным, но чистым от иллюзий.
— Из-за тебя. Ты была там единственным... человеческим фактором. Несчастная, избитая девушка, которая прощает. Судьи это любят. Это дает им повод быть милосердными, не чувствовать себя сволочами. Я откупился твоими синяками, Эмили. Это мой новый долг. И он гораздо страшнее тюрьмы.

Он встал и подошел ко мне. Не с угрозой или страстью, а с какой-то странной, отстраненной решимостью.
— Я буду делать все, что скажет Брайс. Все, что требует приговор. Буду идеальным. Но я не могу... я не могу быть здесь, с тобой, как будто ничего не произошло. Как будто мы просто продолжим с того, на чем остановились утром. Это было бы плевком в лицо всему, что сегодня случилось. И тебе.

Я поняла. Он строил стену. Не из гордыни, а из последних остатков чего-то, что он считал честью.
— Хорошо, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри что-то сжимается в холодный комок. — Как скажешь.

Он кивнул, благодарный за то, что я не спорю, не настаиваю, не заставляю его чувствовать себя еще большим подлецом.
— Я пойду... проверю, что там с моими вещами в гостевой, — пробормотал он и вышел из гостиной, оставив меня одну.

Я осталась сидеть в тишине, слушая, как тикают часы. Сегодня мы избежали одной катастрофы. Но ощущение было такое, будто мы только что сошли с тонущего корабля на дырявую шлюпку в открытом океане. И до берега было еще очень, очень далеко.
А Пэйтон, мой бывший враг и несостоявшийся союзник, только что дал понять, что в этой шлюпке мы будем сидеть на разных скамьях, глядя в разные стороны.
И, возможно, это было самым разумным решением. Но от этого не становилось менее одиноко.