9 часть
Утро. Мягкие полосы света просачивались сквозь жалюзи и играли на белой простыне. Мой сон был таким же прерывистым и тревожным, как и сама больничная ночь.
Дверь открылась без стука, и вошел врач.
— Доброе утро, Эмили. Выписываем тебя. Можешь собираться, я сообщил твоему брату, он уже в пути.
— Доброе. Спасибо.
Он уже хотел выйти, но остановился на пороге. — И не забудь, через неделю обязательный осмотр. Будь добра, подъезжай.
Я молча кивнула, и он скрылся за дверью.
Тишина снова навалилась, теперь уже окончательная. Я собрала все свои цветы — свежие и те, что стояли за шторой, — в один огромный, нелепый букет. Он пах смесью надежды и увядания. Затем открыла тумбочку и достала оттуда свои вещи. То, что на мне было в день аварии. Джинсы были разорваны с боку, ткань на кофте в жестких, темных пятнах — то ли грязь, то ли что-то еще. Все пропахло больницей, страхом и пылью. Я тяжело вздохнула, сжимая в руках комок ткани, который когда-то был моей броней.
В палату постучали.
— Входите, — сказала я без энтузиазма.
Вошел Брайс, а за ним — Пэйтон. Брайс пытался улыбаться, но его улыбка была напряженной. Пэйтон же стоял в дверях, опустив голову, словно не смея пересечь порог.
— Привет, малышка, — голос Брайса прозвучал бодро.
— Привет, — я попыталась ответить той же нотой , но получилось бледно.
Пэйтон молчал, его взгляд упал на смятые вещи в моих руках, и он резко отвернулся, сжав кулаки.
— Я тебе вещи взял, — сказал брат, протягивая мне аккуратный бумажный пакет от моего любимого бренда.
Внутри лежали мягкие черные лосины, простой шелковый топ и огромная, пушистая кофта-оверсайз песочного цвета. То, во что можно завернуться с головой.
— Ну ты прям знаешь мой вкус, — я слабо подмигнула Брайсу, стараясь разрядить обстановку.
— Стараюсь. А цветы это откуда? — спросил он, глядя на мой букет-лес.
— Мои, — резко, опережая меня, ответил Пэйтон. Его голос был хриплым. — Тебе сказали уже?
Брайс посмотрел на него, потом на меня, подняв бровь.
- На счет твоих ночевок тут? Да, - Я просто отмахнулась рукой, давая понять, что обсуждать это не хочу.
Ребята забрали мои старые вещи и покинули палату, чтобы дать мне переодеться.
Новая одежда была мягкой и пахла домом. Я сложила больничный халат на идеально заправленную кровать, взяла треснувший телефон и букет, который казался неподъемным, и вышла. Каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле. В коридоре Пэйтон тут же взял меня под локоть, его поддержка была твердой и ненавязчивой.
Брайс шел сзади, неся пакет с грязными вещами, которые он, кажется, ненавидел сейчас почти так же, как и Пэйтон.
Поездка в машине была пыткой. Каждая кочка, каждый поворот заставляли меня сжиматься от боли. Я сидела сзади, рядом с Пэйтоном, который смотрел в окно, но его плечо было напряжено, будто он чувствовал каждый мой вздох. Через тридцать минут вечной тряски мы подъехали к дому.
Пэйтон помог мне выйти. Зайдя внутрь, я замерла, коридор был украшен гирляндами и воздушными шарами. А когда я вошла в гостиную, из-за углов, диванов и дверей высыпали все мои друзья с криками: «С возвращением!»
От неожиданности у меня перехватило дыхание. Первой набросилась Элайза.
— Дорогая, привет! — она крепко обняла меня, и я невольно вскрикнула от резкой боли в ребрах.
— Ой, прости! — она отпрянула, испуганно хлопая глазами.
— Ничего, — прошептала я, но слезы уже подступили к глазам — не от боли, а от этой переполняющей волны любви.
Все девочки по очереди осторожно обнимали меня, в их глазах читалось облегчение. Я попыталась улыбнуться каждому.
— Мне так приятно, ребята. Спасибо всем, что вы здесь, — голос дрогнул.
Я обернулась к брату и Пэйтону. Обняла Брайса, прижавшись лбом к его плечу. Затем подошла к Пэйтону. Он стоял, как истукан. Я обняла его, нежно, аккуратно, будто боялась повредить не себя, а его. Его тело на мгновение окаменело, потом он едва заметно обнял меня в ответ, его ладонь легла мне на спину, но почти не касаясь, и тут же отпустил.
— Мне нужно немного времени, — попросила я всех. — Принять душ и... прийти в себя.
В своей ванной я долго стояла под почти обжигающе горячим душем, пытаясь смыть с себя запах больницы, страх и ощущение хрупкости собственного тела.
Когда пар рассеялся, я наконец взглянула в зеркало. Картина была неутешительной, огромные лилово-желтые синяки расцветали на боках, бедрах, руках. Швы и ссадины, которые щипали от воды. Раньше я бы спрятала это под мешковатой одеждой. Но сейчас что-то внутри сопротивлялось. Я надела короткие шорты и тонкий топ без рукавов. Пусть видят. Пусть знают, через что прошла. И пусть знают, что я не сломалась.
Я легкими движениями нанесла тональный крем, чтобы скрыть худобу и синяки под глазами, накрасила губы нейтральным блеском, собрала влажные волосы в небрежный хвост. В зеркале смотрела на меня девушка, которую я почти не узнавала — уязвимая, но не сломленная.
Когда я спустилась в гостиную, шумный разговор на секунду затих. Десятки глаз устремились на меня, скользнули по открытым синякам на руках, по ссадинам на ногах, задержались на повязке на запястье.
В воздухе повисло молчание, полное сочувствия, ужаса и вопросов. Я увидела, как Пэйтон, стоявший у камина, резко отвел взгляд. Его лицо исказила такая гримаса боли и вины, что у меня сжалось сердце. Он глубоко, сдавленно вдохнул, будто ему не хватало воздуха, и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.
Ко мне подошел Брайс, что-то начал говорить про еду, но его слова пролетели мимо. Я проводила взглядом Пэйтона и, извинившись кивком, пошла за ним.
Длинный коридор был пуст. Он вел к различным комнатам.
— Пэйтон! — позвала я.
Он остановился, но не обернулся. Его спина была напряжена до предела. Рядом была дверь в гостевую. Я открыла ее.
— Зайди. Пожалуйста.
Он молча вошел внутрь. Я закрыла дверь и повернула ключ, запирая нас от всего мира.
В комнате пахло сосной и старыми книгами.
Он стоял посреди комнаты, все еще отвернувшись.
— Что с тобой? — спросила я тихо.
— Эмили, я не могу на тебя смотреть, — его голос был разбитым. — Мне больно. Видеть эти синяки... эти раны... Это все из-за меня. Каждый синяк — это мое безумие. Каждая царапина — моя вина.
Я подошла к нему, взяла его за руку. Она была холодной. Я мягко, но настойчиво подвела его к краю кровати и усадила. А сама опустилась перед ним на колени, взяв его холодные, сжатые в кулаки руки в свои теплые ладони, заставляя разжать пальцы.
— Пэйтон... — начала я, глядя ему в глаза, в которых бушевала настоящая буря саморазрушения. — Послушай меня...