8 часть
Пять минут. Десять. Каждая секунда на разбитом экране телефона отмеряла мучительную вечность. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкую надежду, что он действительно приедет. И вот — шаги в коридоре, не быстрые, а тяжелые, неуверенные. Дверь приоткрылась.
Он вошел. Выглядел на десять лет старше. Темные круги под глазами, на щеке — ссадина, которую, кажется, он даже не пытался скрыть. В одной руке — небрежно скомканный бумажный пакет, в другой — пышный букет ирисов и белых лилий. Безмолвно, будто автомат, он швырнул пакет в угол, где тот мягко шлепнулся об пол, а цветы аккуратно, с какой-то неестественной бережностью, положил на тумбочку.
— Это тебе... — его голос был хриплым, почти неслышным. Он попытался улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса.
— Спасибо, — прошептала я, и слово застряло комом в горле.
Он приблизился, осторожно, будто боялся, что я рассыплюсь. Его теплая ладонь легла поверх моей холодной руки, и это простое прикосновение вызвало резкую, почти физическую боль где-то глубоко внутри.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и его пальцы слегка сжали мои.
— Если честно, то не очень, — призналась я, глядя на наши соединенные руки. Его костяшки были в царапинах.
Я с трудом приподнялась, оперлась спиной о холодную стену. Нужно было видеть его лицо. Он стоял, опустив голову, его плечи были ссутулены под невидимым грузом.
— Пэйтон, уже ничего не исправишь, — тихо сказала я, переводя взгляд на темный квадрат окна. Говорить это было больно, но еще больнее было видеть его таким.
Он глубоко, с дрожью вдохнул.
— На меня завели уголовное дело, Эмили.
Тихие слова прозвучали как взрыв. По моей спине пробежал ледяной, тошнотворный озноб.
— Что? Почему, Пэйтон?
— Я спровоцировал ДТП. Превышение, невнимательность... агрессивное вождение. Из-за меня ты чуть не погибла. Это уже не школьные разборки, это реальная статья.
— Я в суду скажу, что я ничего не имею против! — голос мой сорвался, став громче, чем я планировала. — Скажу, что это была авария, несчастный случай!
— Эмили, какой суд? — он с горькой усмешкой покачал головой. — Мой отец уже нанял адвокатов, но шансы... Я планирую уехать. Залечь на дно. Пока не утихнет.
— Мурмаер, не делай хуже! Мой отец адвокат, лучший в ЛА, я поговорю с ним, — я почти кричала, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы.
— Останься тут. Мы сделаем все, что в наших силах. Брайс поможет, мы все...
— Эми... — он перебил меня, и в этом коротком слове была вся его боль и отчаяние.
— Я так не могу. Видеть каждый день, как ты страдаешь из-за моей тупости? Чувствовать на себе взгляды? Мне придется уехать.
Решение созрело во мне мгновенно, кристально ясное и пугающее.
— Тогда я уезжаю с тобой.
Он отпрянул, как от удара.
— Что? Нет. Это безумие. Твой брат тебя не отпустит. И я... я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. Твоя жизнь не должна рушиться.
— Да плевать я хотела на все! — вырвалось у меня. И прежде чем страх или разум могли остановить меня, я изо всех сил потянула его за воротник рубашки к себе и прижалась губами к его.
Это был не нежный поцелуй. Это была ярость, отчаяние, страх и та безумная тяга, что всегда тлела между нами под слоями ненависти. И он ответил. Сразу, без колебаний. Его поцелуй был таким же яростным, властным, полным той самой боли, что разрывала нас обоих. Он осторожно, но настойчиво уложил меня обратно на подушки, навис надо мной, и мир сузился до этого клочка больничной койки, до его губ, его дыхания, его тела, которое так знакомо и так чуждо одновременно.
Воздуха перестало хватать, и мы отстранились почти одновременно, тяжело дыша. Его глаза, темные и бездонные, смотрели на меня с таким смятением, что сердце упало.
— Не уезжай, — выдохнула я, цепляясь пальцами за складки его рубашки. — Прошу тебя. У нас тут все получится. Мы справимся.
Он закрыл глаза на секунду, будто собирая волю в кулак.
— Завтра. Завтра мы все соберемся у вас, и... мы это обсудим. Со всеми.
Пэйтон сел на край кровати, опустив голову в ладони. Я осталась лежать, глядя на его согнутую спину. Тишина в палате была густой, тягучей, наполненной всем несказанным.
— Уже поздно, — наконец нарушил он молчание, поднимаясь. Его голос снова стал отстраненным, будто он надел свою старую маску. — Тебе надо отдыхать. Завтра мы... я и Брайс, за тобой заедем.
— Да, хорошо, — ответила я, и в моем голосе прозвучала вся беспомощная грусть, которую я пыталась скрыть.
Он наклонился, его губы мягко коснулись моей щеки, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно для простого дружеского жеста.
— Покушай, пожалуйста, — тихо попросил он, кивнув на пакет Брайса.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Он вышел, и дверь тихо захлопнулась, оставив меня наедине с тишиной и ароматом лилий.
С трудом дотянувшись до пакета, я достала оттуда контейнер с панкейками. Они были идеальными, как всегда у Брайса. Я отломила кусочек, но есть не хотелось. Голод был другим — непонятным, тоскливым.
В палату постучали и вошла медсестра — женщина лет тридцати с добрыми, усталыми глазами.
— Привет, Эмили. Я Клара, твоя дежурная на ночь. Как самочувствие?
— Добрый вечер. Вроде, ничего, — ответила я, стараясь улыбнуться.
Ее взгляд скользнул к букету.
— Какая красота. Сейчас принесу вазу.
Через несколько минут она вернулась с простой стеклянной вазой, ловко составила в ней цветы и поставила на тумбу.
— Ох, и пахнут же... — она с наслаждением вдохнула. — Тебе их Пэйтон принес?
Я удивленно подняла брови.
— А вы откуда знаете?
Клара улыбнулась, и в ее улыбке было что-то материнское, понимающее.
— Детка, он все пять дней тут жил. Каждый день — новые цветы. Сидел часами, просто держал тебя за руку и молчал. Бывало, я ночью обходила пост — а он спит прямо в кресле в коридоре, под дверью. Отогнать его было невозможно. — Она посмотрела на меня оценивающе. — Похоже, он не на шутку влюблен. Или заедает совесть так, что скоро весь цветочный рынок скупит.
— Скорее, второе, — буркнула я, но сердце предательски екнуло. — А куда девались все те цветы?
Клара нахмурилась.
— Пару дней была не моя смена. А другие девочки тут... не особо сентиментальные. Говорили, «места занимают» и выкидывали. А те, что при мне приносил, я прятала — вон, за жалюзи. — Она подошла к окну и отодвинула планки.
Я ахнула. За шторой стояли еще три вазы, полные чуть подвявших, но все еще прекрасных цветов — роз, пионов, орхидей. Целая оранжерея отчаяния.
— В общем, старайся отдыхать, — мягко сказала Клара, возвращая жалюзи на место. — Завтра тебя выпишут. Если что-то заболит или станет плохо — зови, кнопка тут. Доброй ночи.
— Спасибо. Доброй.
Оставшись одна, я сбросила одеяло и, превозмогая ноющую боль в каждом суставе и головокружение, доплелась до окна. Схватившись за подоконник, я снова отодвинула жалюзи. В лунном свете, падающем снаружи, цветы казались призрачными, нереальными. Я опустила лицо в прохладные лепестки роз и вдохнула их тяжелый, пьянящий аромат. Он пахнул им. Его отчаянной версией «прости».
Тишина стала невыносимой. Она давила, напоминая о том, что завтра наступит день, который может все изменить.
Я вернулась в кровать, уставившись в потолок, где играли тени от уличного фонаря. Мысли путались, смешивая боль, страх, обрывки его слов и вкус его поцелуя. Под этот внутренний хаос я, наконец, провалилась в беспокойный, прерывистый сон, где свет фаз и звук тормозов смешивались с запахом лилий и теплотой его ладони на моей руке.