7 часть
Мы с Пэйтоном сели в машину, и тишина внутри стала густой, как смола. Ледяная, обжигающая. Он завел двигатель, но не сразу тронулся с места, будто давая нам обоим последний шанс на мирный исход.
— Почему ты не хотела со мной быть в домике? — его вопрос прозвучал резко, нарушив гнетущее молчание.
Я фыркнула, глядя в боковое окно на мелькающие сосны.
— С чего бы вдруг я должна была хотеть, Мурмаер? Мы — никто друг другу. Ни друзья, ни тем более что-то большее. Успокойся уже.
Я почувствовала, как машина дернулась вперед. Он выжал газ, и машина рванула по проселочной дороге так, что меня вдавило в кресло.
— Эй, что за показуха? Успокойся! — крикнула я, хватаясь за ручку над дверью.
— Холл, не играй со мной, — его голос был низким и опасным, лишенным всякой привычной насмешки. В нем слышалась только чистая, неконтролируемая ярость.
Я отвернулась, решив не подливать масла в огонь. За окном проплывали редкие огни дачных участков. Впереди показался неосвещенный перекресток. Я инстинктивно напряглась, ожидая, что он сбросит скорость.
Он не сбросил. Даже не притормозил.
Я лишь успела увидеть слепящий свет фар, несущийся сбоку. Мир замедлился на долю секунды.
Тишина.
Потом — оглушительный, всепоглощающий грохот . Звук рвущегося металла, бьющегося стекла. Моя голова с силой ударилась о боковое окно, и боль, острая и яркая, пронзила все тело. Затем — вакуум, темнота, в которой плавали лишь обрывки звуков: отдаленный вой сирены, чьи-то крики.
Последнее, что я запомнила сквозь туман боли и шока, — это его лицо. Бледное, искаженное ужасом. Он выбивал дверь с моей стороны, его руки обхватили меня, подхватили на руки. Я чувствовала, как он бежит, его прерывистое дыхание у моего уха.
— Эмили, прости меня, пожалуйста... — его голос дрожал, в нем слышалась мольба, которую я никогда от него не ожидала. — Не оставляй меня. Прошу... Держись...
Я открыла глаза. Белое. Ослепительно белое. «Неужели это рай?» — первая смутная мысль.
Но рай не должен был так болеть. Голова раскалывалась на части, каждая мышца ныла. Я медленно, с трудом повернула голову. Стерильная палата. Одна кровать, тумбочка, окно с жалюзи. Ничего лишнего. Тишина была настолько гнетущей, что звенела в ушах. Чувство было такое, будто я не в больнице, а в изоляторе дорогой психушки.
Рядом запищал монитор. В палату вошел врач — мужчина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом.
— О, очнулась! Слава богу, — его облегчение было искренним. — Как ты себя чувствуешь?
— Сколько я тут? — мой собственный голос показался мне чужим, хриплым.
— Пять дней. У тебя было сильное сотрясение мозга, ушибы, пара глубоких порезов от стекла, но, слава богу, без переломов и внутренних повреждений. Ты все помнишь? Последние события?
Обрывки — гнев, свет фар, его голос — пронеслись в голове. Я кивнула, и это движение отозвалось новой болью.
— Да. Помню.
— Отлично. Это хороший знак. Я позвоню твоему брату. Сегодня тебя забрать не смогут — нужно, чтобы ты окончательно пришла в себя. Думаю, завтра.
Не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась об ограничитель.
На пороге стоял Брайс. Он выглядел ужасно: с тенью щетины, в мятой футболке. Его глаза, полные паники, нашли меня, и он, не говоря ни слова, подошел и опустился перед кроватью на колени, схватив мою руку в свои. Его ладони были холодными и слегка дрожали.
— Эмили... Малышка... — его голос сорвался на шепот.
— Брайс... — выдохнула я.
— Прости меня... Прости, дорогая, — он прижал мой лоб к своему, и я почувствовала, как он сдерживает дрожь.
— За что?
— Я тебя отпустил с ним... Я был так уверен, что он... что он сможет... — он не договорил, сжимая мою руку сильнее.
Я сделала паузу, собирая силы. Воздух в палате казался густым.
— Я хочу увидеть его, — тихо, но четко сказала я.
Брайс замер, потом медленно отстранился. В его глазах мелькнула боль и понимание.
— Завтра. Увидитесь завтра. Сейчас он... он не в лучшей форме. Я тебе фруктов принес, — он кивнул на пакет на тумбочке. — И панкейки твои любимые, сам пек. Поешь обязательно. Там же твой телефон. Я... я пока поеду, дела. Завтра утром заберу. Обещаю.
Он поцеловал меня в лоб, его губы были сухими и горячими, и вышел, оставив за собой тишину, теперь еще более гнетущую.
Аппетита не было никакого. Я потянулась к пакету и вытащила телефон.
Экран был в паутинке трещин, но работал. Когда он включился, телефон задрожал от лавины уведомлений. Десятки сообщений от подруг, общие чаты... И от него. От Пэйтона.
Я не удержалась и открыла наш с ним чат. Последние сообщения были от сегодняшнего утра. Я пролистала вверх, и сердце сжалось.
Пэйтон: Эмили, милая, прости меня. Это все моя вина.
Пэйтон: Я не могу дышать, пока ты не очнешься.
Пэйтон: Как только откроешь глаза, пожалуйста, дай знать. Любой ценой.
Пэйтон: Мне так тяжело без тебя. Чувствую себя последним мудаком. Самым ничтожным.
Пэйтон (сегодня, 5:21 утра): Я никуда не уйду из города, пока не увижу, что ты в порядке. Клянусь.
Слезы сами подступили к глазам, горькие и горячие. Я смахнула их тыльной стороной ладони, размазав по щеке. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение.
Я: Я очнулась. Все в порядке.
Ответ пришел почти мгновенно, будто он держал телефон в руках, не отрываясь.
Пэйтон: Господи, Эмили... Я сейчас же приеду.
Я отложила телефон на белую простыню. Он издал глухой стук. Я откинулась на подушки и уставилась в белый, безликий потолок, пытаясь осмыслить этот водоворот эмоций: боль, страх, его отчаянные слова в чате, его голос, умоляющий меня держаться.
Что теперь? Что будет, когда он войдет в эту палату? И почему от одной мысли об этом сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди, смешивая ужас с чем-то иным, тревожным и неизведанным?