12 часть
Он замер надо мной, и в его глазах бушевала настоящая буря — смесь ярости, желания и той первобытной собственности, которую я только что так грубо спровоцировала. Воздух между нашими лицами стал густым, наэлектризованным.
— Поняла? — повторил он, и это уже было вопросом.
Вместо ответа я подняла руку и медленно провела пальцами по его щеке, чувствуя подушечками жесткую щетину. Это был вызов. Тихий и безрассудный. Он схватил мое запястье и прижал его к подушке над головой. Больно не было. Было... окончательно. Как будто он наконец решил, что игра в самоедство закончена.
— Ты хочешь этого , Холл? — прошептал он, и его губы коснулись моего горла, оставляя за собой горячий след.
— Я всегда хотела, Мурмаер, — выдохнула я, когда его зубы слегка зацепили кожу на ключице. — Просто ты всегда убегал.
— Я не убегал, — он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я отступал на перегруппировку сил. Теперь моя очередь.
Поцелуи обрели новый уровень, больше не приходилось сдерживаться.
Они был завоеванными. Властными. всепоглощающими, лишающими остатков рассудка. Я отвечала ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как подо мной дрожит вся кровать. Каждое движение отзывалось болью в ушибленных ребрах, но эта боль теперь была лишь частью всего этого — острой, реальной, доказывающей, что я жива.
Он, кажется, чувствовал это. Он стянул с меня одежду, это были единственные секунды, когда мы оторвались друг от друга, хоть и не на долго.
Пока мы целовались, его рука спустилась ниже, очертила мою грудь, провела по талии и остановилась между моих ног. Я издаю томный выдох, мне безумно приятно, но этого слишком мало.
Он обходил синяки, его пальцы лишь легкими прикосновениями скользили по краям темных пятен, как будто просили прощения у каждой царапины.
Когда он наконец сбросил с себя футболку, я не смогла сдержать тихий вздох. Утренний свет лепил каждый мускул, каждый шрам.
Он был прекрасен в своем несовершенстве, в этой силе, которая сейчас была так осторожна со мной. Я потянулась к нему, позволив своим рукам наконец свободно исследовать то, что так долго было под запретом.
— Ты такой... живой, — сорвалось у меня, когда он снова склонился надо мной, и наше дыхание смешалось.
— Только с тобой, Эмили, — он прошептал это прямо в губы, и в этих словах не было пафоса, только голая, неприкрытая правда, которая обожгла сильнее любого поцелуя.
Он врезался в меня с огромной силой, заставляя закричать и вцепится ногтями в его спину.
Иногда он приглушал мои стоны неконтролируемыми поцелуями и я держала его одной рукой за волосы, а вторая моя рука всё так же сжимала его спину.
Дальше не было слов. Были только вздохи, прерываемые поцелуями, шепот имен, немые вопросы и такие же немые ответы, которые давали наши тела. Он был невероятно внимательным, постоянно считывая малейшую гримасу на моем лице, замирая, если я вдруг вздрагивала от резкой боли.
И в этой его гипер-осторожности, в этой жертвенной сдержанности сильного человека, я наконец-то увидела не того заносчивого Пэйтона Мурмаера из школьных коридоров, а того, кого он прятал за своей броней. Того, кто может бояться причинить боль. Того, кто может быть уязвимым.
Когда волна накатила, смывая боль, страх и все ненужные мысли, я вцепилась в него, приглушая крик в его плече. А он, обхватив меня так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь, прошептал в мои волосы что-то бессвязное, что-то между «прости» и «спасибо».
Мы лежали, сплетенные, еще долго, слушая, как бьются в унисон наши сердца. Боль никуда не делась, но она притупилась, отступила на второй план перед этим новым, оглушительным чувством — близости, которая была страшнее любой вражды.
— Завтра суд, — наконец нарушил тишину он, его голос был глухим у меня в волосах.
— Знаю.
— Я не уеду, — сказал он решительно. — Что бы там ни было. Я остаюсь. Бороться. За тебя. За себя. За... это.
Он не дал этому названия. И, кажется, это было правильно. Названия могли подождать.
— Хорошо, — просто ответила я, прижимаясь к нему еще ближе.
Внизу послышались шаги, голоса — просыпался дом.
Наша хрупкая, украденная у мира передышка заканчивалась. Но что-то изменилось бесповоротно.
Линия была пересечена. Враг стал союзником. Союзник стал... кем-то, без кого дышать было уже труднее.
И впереди нас ждала не битва, а игра. Но теперь мы шли на нее, чувствуя тепло друг друга в самой страшной предрассветной тишине.