Наши особенности.

Следующая неделя прошла сложнее.

Уже не так насыщенно, романтично и жизненно.

Потому что Пэйтон стал меньше уделять мне внимания. Несколько сообщений за сутки, один короткий звонок. Всё. Больше ничего. Я спихиваю это всё на то, что ему нужно устраивать жизнь после службы. Но что-то внутри меня горит и вызывает кучу негативных эмоций. Всю неделю я ходила поникшая, заинтересованная только в своих мыслях и надежде на его присутствие.

— Пэйтон, неужели так тяжело чаще общаться со мной? Я вижу тебя, дай бог, раз в несколько дней. Я только слышу о том, что ты где-то, вечно где-то. Не нужно забывать о моём существовании.

Я стараюсь говорить спокойно, но злость и слёзы так и рвутся из меня наружу, обжигают горло изнутри. Прижимаю телефон к уху сильнее, будто это может сократить расстояние между нами. Слышу тяжёлый вздох с его стороны, такой уставший, такой чужой.

— Прости, Авелин, правда прости, я нахожусь в каком-то трансе, я постоянно где-то, абсолютно постоянно, и я не пишу тебе, не потому что ты мне не нужна, а потому что не хочу тебя катать на качелях. Представь: я пишу тебе доброе утро, спокойной ночи, и это весь наш диалог. Я пытаюсь выбирать моменты, когда могу поболтать, я пишу тебе, и меня сразу куда-то зовут. Каша в голове. Я не пытаюсь оправдать себя, да, я виноват в том, что не уделяю тебе достаточно времени, и сильно постараюсь исправиться. Я не обещаю, что буду двадцать четыре на семь. Я не держу тебя и прекрасно понимаю, что тебя это задрало, но, малыш, я не могу ничего поделать. Если ты захочешь уйти или что-то ещё, то я не буду настаивать.

С глаз брызгают слёзы, когда заходит тема о расставании. Нет. Не хочу так. Внутри всё сжимается в тугой болезненный ком. Я тихо шмыгаю.

— Ты злишь меня.

— Схерали? Я раз двести извинился. Знаешь, как мне это трудно даётся?

— Ты сам, блядь, понимаешь, что я сама от тебя в жизни первая не уйду? Ибо мне без тебя будет хуже в разы.

— Не говори так.

Я кусаю губы. Почему он так спокоен? Его голос как гладкая стена, об которую разбиваются все мои эмоции.

— Как так?

— Ты не знаешь, какого тебе будет без меня, потому что ты не пробовала.

— Блять, что? – я приподнимаю брови, и внутри всё закипает от непонимания.

— Нет, блять, я не это имел в виду, – он снова набирает воздух, и я слышу, как тяжело ему даётся каждое слово.

— То есть, когда мы расставались, я этого не чувствовала?

О чём он говорит? Об опустошении? О боли? Об одиночестве, которое высасывает тебя изнутри?

— Там была другая ситуация, там была ссора, мой косяк. А сейчас я спокойно разговариваю с тобой. Просто я не могу дать тебе того, чего ты хочешь.

Сердце замирает. На секунду мне кажется, что я перестаю дышать.

— Что я хочу?

— Внимания.

Он прав. И от этой правды становится только больнее, потому что я не могу сказать, что он ошибается.

— Да, Пэйтон, внимания я от тебя хочу. И я говорила, что по итогу я всё равно буду тебя ждать. Всегда.

Молчит. Долго. Тишина в трубке растягивается в вечность, и я слышу только своё дыхание и далёкие гудки где-то на фоне. После срывается тяжёлый стон, выдох человека, который несёт на плечах больше, чем может показать.

— Ты делаешь себе больно. Я люблю тебя и хочу для тебя только лучшего. Подумай об этом.

Не буду.

— Пэйтон, мне сколько повторять, что я не уйду от тебя первая? До тех пор, пока ты не бросишь меня сам. Я люблю тебя больше жизни, больше чем кого-либо, с кем я знакома. Ты особенный для меня. Я правда очень привыкла к тебе, к твоему присутствию в моей жизни, к твоим реакциям, советам. Я наоборот хочу решить это, Пэйтон, но ты почему-то решаешь намекать и отталкивать меня от себя. Да, может я наивно верю в нас и наше будущее, но я верю, потому что хочу этого. Если ты так хочешь лучшего для меня, прими тот факт, что лучший для меня ты.

— Хорошо, я услышал тебя.

Это так сухо прозвучало. Одно слово, и в нём нет ни тепла, ни облегчения, ничего из того, что я так отчаянно пыталась разглядеть.

***

Через несколько дней мало что изменилось. Точнее, ничего. Я расстроена. Но я точно знаю, что не расстанусь с ним, я не оставлю его. Я просто надеюсь, что это временное состояние, пока он не обустроит жизнь. Но другая сторона меня разрывается от одиночества, и каждый вечер я засыпаю с телефоном в руке, надеясь увидеть уведомление, которое не приходит.

Синти сидит на моей кровати, поджав под себя ноги, и выслушивает моё нытьё. Её пальцы перебирают край моего одеяла, и она смотрит на меня с той мягкой жалостью, которую могут позволить себе только лучшие подруги.

— Синт, он всё время говорит, что у него всё нормально. Никаких подробностей. Мы почти не общаемся. И почему так тяжело зайти и ответить, когда я ему пишу? Неужели это так тяжело? Вот почему нельзя-то? И знаешь, что он сказал? Не воспринимай всё так близко к сердцу.

— Авелин, мне кажется, ему просто тяжело. Ну и тебя понять можно, ты столько его ждала, а потом всё так.

— Я просто хочу всё решить, а он... всё так.

Падаю спиной на кровать, протирая лицо. Пальцы нащупывают влажные дорожки, я даже не заметила, когда снова начала плакать.

— Вы остались вместе?

— Вроде как, да, – кусаю губы. Глаза снова слезятся, и я смаргиваю, чтобы не дать им упасть.

Но он ведь любит.

***

Двадцать третье июля.

Мы встретились с Пэйтоном вечером в парке. Недалеко от моего дома.

Воздух пахнет нагретой листвой и чем-то сладким, может, цветы, может, просто конец июля так пахнет последними нотами лета. Я вижу его фигуру издалека, он стоит под фонарём, засунув руки в карманы джинсов, и ждёт. Сердце пропускает удар, потому что даже после всего я бегу к нему, будто ничего не случилось.

Я крепко обнимаю его, чувствуя, как его руки смыкаются на моей спине и прижимают ближе к своему телу. Его грудь тёплая, пахнет тем же гелем для душа, что и всегда, и на секунду мне кажется, что всё в порядке.

— У нас всё хорошо? – спрашиваю я с осторожностью, приподняв голову чуть выше, чтобы видеть его глаза.

— Да, – улыбается, и от этой улыбки внутри что-то оттаивает. – Почему спрашиваешь?

Я собираюсь быть честна с ним.

— У меня остался осадок после того разговора, – и неважно, что прошла неделя. Осадок не уходит, он сидит под рёбрами и напоминает о себе каждый раз, когда я смотрю на телефон.

— Говори.

Мы усаживаемся на лавочку рядом. Мои руки на коленях. Почему-то я переживаю, хотя это всего лишь он, Пэйтон, мой Пэйтон.

— Мне очень мало тебя, дико мало. И в моменте я так сорвалась и плакала Синти.

— О чём ты говорила ей? – он снова спокоен, и это поражает меня до глубины. Как он может быть таким ровным, когда внутри меня всё кипит?

— Иногда я говорила ей, что ты придурок, прости.

Пэйтон смеётся, коротко, почти беззвучно, но его плечи вздрагивают.

— Это не обижает меня, всё нормально.

— Я говорила о том, что мне больно от того, что ты почти не общаешься со мной, вечно в своём гараже и с кентами, вечно где-то, а на меня времени нет. – Глаза снова слезятся, и я смаргиваю, чтобы не разреветься прямо здесь, под фонарями. – О том, что я не понимаю, как можно так отвечать поздно ночью, как можно не писать доброе утро. Мне ведь тоже больно. Я скучаю. Я нуждаюсь в тебе.

Его пальцы ложатся на мои щёки, нежно вытирают с них слёзы, которые всё-таки предательски потекли.

— Не плачь, сердце разрывается, – шепчет он, и в его голосе наконец появляется то, чего мне так не хватало, боль.

— Когда ты пропал перед своим дембелем, я начала думать о том, что забываю, как ты звучишь, какого это – общаться с тобой. Ты снился почти постоянно. Я плакала во сне. Я всё время лезла в наш чат, чтобы перечитать старые сообщения, пересмотреть фото.

— Моя ты девочка, Авель, – он всё ещё держит моё лицо в своих руках, и его большие пальцы гладят скулы, успокаивая, как в первый раз.

— И это правда больно. Я снова привыкла к твоему присутствию, и ты снова исчезаешь куда-то. Ты рядом, но где-то далеко. Сначала я подумала, что ты разлюбил. – Я не решаюсь смотреть ему в глаза. Взгляд упирается куда-то в его ключицу, потому что если я посмотрю в глаза, разревусь навсегда.

Пэйтон вздыхает, глубоко, тяжело, так, что его грудная клетка поднимается под моими пальцами.

— Мне так обидно за тебя. Я сейчас сам себя готов убить, отвечаю.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Давай без драк?

Смотрю на него. Его светло-карие глаза светятся сожалением и любовью, почти блестят в свете уличного фонаря. В них нет той сухости, что была в телефонном разговоре. Здесь, рядом, он настоящий.

— Прости меня, пожалуйста, солнце. Я не хотел, чтобы так получилось.

— Всё хорошо. – Его большие пальцы всё ещё гладят мои щёки, и я прикрываю глаза на секунду.

— Самое главное.

Он тянется за поцелуем, и я поддаюсь, пытаясь сдержать свою улыбку, которая так и норовит расплыться по лицу. Его губы мягкие, чуть сухие, пахнут мятой. И я таю. Снова. Как в первый раз.

Всегда хорошо, когда он рядом.

— По мороженому?

И я как маленький ребёнок активно киваю головой, потому что мороженое – это его способ сказать «я люблю тебя» без слов.

***

Я недовольно стону, когда вижу на экране первое августа. Остался месяц каникул. Я ненавижу учёбу. Ненавижу сентябрь, который пахнет новыми тетрадями и концом свободы.

Площадка для пляжного волейбола на набережной в пять вечера – это лучшее решение и место на земле. Солнце уже не палит так, как в полдень, а висит где-то сбоку, золотистое и мягкое, как расплавленный мёд.

Пахнет креветочными чипсами из киоска слева, жареными миндальными орешками и чуть-чуть рыбой, настоящий запах набережной, который невозможно перепутать ни с чем. Сетка натянута между двух ржавых столбов, один из которых держится на честном слове и синей изоленте.

Волосы у Синтии собраны в пучок на макушке, но половина уже вылезла и висит сосульками, прилипая к шее. Она кричит, когда кто-то не ловит мяч, а потом смеётся и падает в песок, когда Сайлас отбивает мяч коленом и тот улетает куда-то в кусты, пугая чаек.

Я усаживаюсь на песок, наблюдая за ребятами. Песок тёплый, почти горячий, просачивается сквозь ткань шорт и щекочет кожу.

— Что, выдохлась? – кричит Кайден, который гоняет мяч по полю. Его оранжевые шорты уже в пятнах от травы, а волосы взмокли и торчат во все стороны.

— Мне жарко, – отвечаю я и лезу в телефон. Пусто. Ни одного уведомления. Экран смотрит на меня чёрным безразличием, и я чувствую, как внутри что-то сжимается.

За эту неделю Пэйтон правда исправился: чаще пишет и звонит, выискивает время для встреч. И это радует меня. Я снова довольна. Почти.

***

Первое воскресенье августа, и мы решили выехать за город. На озеро, которое мы полюбили ещё два года назад, то самое, где вода прозрачная, а на том берегу сосны уходят прямо в небо.

Просто побыть здесь до вечера. Я рада провести время с ним. Рада просто сидеть рядом и смотреть на воду, чувствуя его плечо своим.

Я расстилаю плед на песке, старый, в клетку, мамин, который она дала «на пикнички», пока Пэйтон вытаскивает корзинку из машины. Это напоминает мне свидание. Настоящее, почти как в кино.

— Я машину перегоню ближе, – говорит он. Киваю, доставая из корзинки пластиковые тарелочки и улыбаясь своим мыслям.

Но последние дни Пэйтон выглядел озадаченным. Это напрягало меня. На вопрос «у тебя что-то случилось?» он не отвечал. Говорил: «Всё нормально, просто устал». Я пытаюсь верить ему. Внутри, глубоко, копошится червячок тревоги, но я засовываю его подальше, чтобы не портить этот день.

Пэйтон возвращается, по пути снимает футболку, оголяя верхнюю часть тела. Солнце ложится на его плечи, высвечивая след от загара, и я на секунду залипаю.

— Хороший вид, – смеюсь я, рассматривая его тело, параллельно зубами отщёлкивая черешню от косточки. Сок брызгает, капает на пальцы.

— Нравится? – он тоже улыбается, усаживаясь рядом. От него пахнет солнцем и почему-то хвоей, хотя мы ещё не дошли до сосен.

— Конечно, нравится.

Мне определённо нравится мой парень. Особенно когда он в одних шортах сидит передо мной, а ветер ерошит его ещё влажные после купания волосы.

Пэйтон берёт маленькую клубнику, сверху которой посыпан мелкий сахар, я всё утро возилась, чтобы засыпать ягоды в контейнер, кладёт её себе в рот. Не надкусывает, просто держит между губ. Потом приближается к моему лицу.

Он целует меня. Его губы тёплые, чуть солёные от озёрной воды, он ходил умываться, пока я расстилала плед, и между ними сладкая ягода. Сладость перекатывается с его языка на мой. Зернистая, прохладная, невероятная. Сок смешался, клубничный сироп потеплел во рту, и я чувствую, как сахар тает на языке.

Я прокусываю клубнику. Сок хлынул, липкий, и потёк по подбородку, по шее, за ворот футболки. Я хочу отстраниться, вытереться, но Пэйтон не пускает. Берёт моё лицо в шершавые ладони и углубляет поцелуй, собирая языком клубничные дорожки.

Я засмеялась прямо в поцелуй, и он засмеялся тоже. Наши губы разомкнулись, лбы стукнулись, и мы замираем, дыша друг другу в лицо.

— У меня теперь вся шея липкая.

— Я помою, – он лыбится, и в его глазах – озорство, почти мальчишеское, то самое, из-за которого я влюбилась два с половиной года назад.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он снова целует меня. Просто потому, что может. Потому что солнце, потому что озеро, потому что август.

Я залезаю в чистую воду, стянув на ходу перед этим футболку и шорты. Оставляю их на песке, возле пледа. Вода тёплая, как парное молоко, обволакивает тело, и я выдыхаю, первый настоящий выдох за последнюю неделю.

Захожу глубже, боковым зрением замечаю, что Пэйтон собирается сделать то же самое.

— Вода отличная, – подтягиваюсь, вытягивая руки наверх. Ладони ловят солнечные лучи.

— Хорошая, – он снова заминается, и я, щурясь, смотрю на него. Что-то в его взгляде сегодня особенное, я не могу понять что, но сердце начинает биться чаще.

Но он только подмигивает и сигает под воду. Всплеск, брызги летят в мою сторону.

Я пискнула, когда вода попала на тело.

— Пэйтон!

Он уже скрылся под водой, и я кручу головой, пытаясь понять, где он. Тишина. Только круги на воде расходятся.

Через полминуты он выныривает подо мной, хватая меня за ноги. Я снова пискнула, уложив руки на плечи, чтобы не уйти под воду с головой.

Устраиваюсь поудобнее, обхватив ногами его талию. Вода колышется вокруг, ласковая и прохладная у поверхности, тёплая в глубине.

— Ты холодный и мокрый, – провожу рукой по его щекам. На коже блестят капли, стекают по подбородку.

— Ты тоже, только просто мокрая, – бью по плечу, но беззлобно, смеясь.

Мы снова целуемся. Мне нравятся его мокрые губы, скользкие, солёные, настоящие. Я кусаю его губы, слишком вовлечённая в него, и слышу его тихий выдох где-то у своего рта.

Через полчаса мы валяемся на пледе, ноги на песке. Песок горячий, прилипает к мокрой коже, и мне лень его стряхивать. Я объедаюсь черешней, выплёвывая косточки в пустой стаканчик. Пэйтон решил покурить, сидит рядом, стряхивает пепел в банку из-под газировки.

Снова он какой-то хмурый. Бровь сведена, взгляд уходит куда-то вдаль, за линию горизонта. Внутри меня шевелится тревога, та самая, которую я пыталась засунуть подальше.

— Ты какой-то странный, – встаю, усаживаясь на колени. Песок сыплется с коленей обратно на плед.

— Не странный. Я думаю.

— О чём?

Пэйтон молчит. Долго. Так долго, что я слышу, как стучит моё сердце, гулко, где-то в горле. Потом он тянется к своим шортам, которые сложены на краю пледа. Осторожно перебирает карманы.

Достаёт какую-то коробочку. Бархатную. Синюю, с потёртыми краями.

— Вот, – его голос почти дрожит. Я впервые слышу его таким, неуверенным, растерянным, будто он стоит на краю и боится шагнуть.

— Что это? – спрашиваю, хотя уже догадываюсь. Сердце ухает куда-то вниз, и мир на секунду перестаёт существовать.

— Ты знаешь.

Он слишком близко ко мне. Открывает коробочку. Внутри – кольцо на чёрном бархате. Белое золото, маленький камень, чистая прозрачная слеза. Свет от солнца падает на него, и по моему лицу пробегают крошечные зайчики.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня, Авель. Я уверен в этом. Мы с тобой столько дерьма прошли, столько терпели, и ты ждала меня год, дождалась. – Он сглатывает, и я вижу, как двигается его кадык. – Я не умею говорить красиво, такой уж я человек. Но ради тебя я стараюсь. Ты, на самом деле, перевоспитала меня. Потому ты и особенная.

Он очень нелепо улыбается, криво, почти по-детски, и от этой нелепости у меня внутри всё переворачивается.

— Всегда ею была. Скажешь мне да?

Я прикрываю рот руками. Из глаз текут слёзы, я даже не пытаюсь их сдерживать. Руки трясутся. Всё тело трясётся, будто я стою на холодном ветру, хотя вокруг – август и солнце.

— Ты... я, боже, Пэйтон, – голос тоже дрожит, ломается на полуслове.

Он держит кольцо передо мной. Его пальцы, шершавые, мозолистые, с порезами и заусенцами, дрожат так же сильно, как мои.

— Да, – вырывается из меня. Уверенно. Громко. Так, что, наверное, чайки слышат.

А после – лёгкий вздох от Пэйтона. Кажется, он не дышал всё это время. Лицо его расслабляется, плечи опускаются, и я вижу, как с его губ срывается выдох, долгий, облегчённый, почти болезненный.

Я улыбаюсь со слезами на глазах. Он натягивает кольцо на мой безымянный палец, тот самый, левый. Кольцо село идеально, будто он измерил, будто знал. Он тоже улыбается, широко, открыто, как в тот раз, когда я сказала ему «люблю» в первый раз.

Я невеста?

Тянется ко мне, целует. Сотый раз за сегодня. Его губы пахнут табаком и озером, и я чувствую, как его ресницы щекочут мою щёку.

Я обнимаю его за шею. Мой будущий муж. Моё навсегда.

— Я люблю тебя, – шепчу, уткнувшись лицом в его грудь после поцелуя.

Он гладит мои волосы, медленно, устало, счастливо. Пальцы путаются в прядях, наматывают на себя, не хотят отпускать. Моё сердце всё ещё бешено стучит от неожиданности. От счастья. От этого сумасшедшего, невозможного августа.

Нет, я думала о том, что хочу свадьбы. Хочу другую фамилию. Хочу, чтобы мы были не просто парой, а кем-то большим. Но чтобы так резко, чтобы он достал кольцо на пустынном берегу, глядя на меня испуганными глазами, нет, я не ожидала.

Нужно будет рассказать родителям. И друзьям. И всем. Синтия упадёт в обморок, когда узнает. Кайден скажет что-то нелепое, а Дэниил пожмёт плечами и улыбнётся. Мама будет плакать. Папа молчать долго, а потом спросит «он хороший человек?».

Это так волнительно.

Я провожу пальцем по кольцу. Оно гладкое, тёплое. Моё.

Август. Озеро. Плед. И он, рядом, живой, настоящий, сбитый с ног своими же эмоциями.

Я наклоняюсь и целую его сама. Без клубники. Просто потому что могу. Потому что он мой. Потому что теперь навсегда.

тгк – paytfnfks.