Наши особенности.

Пэйтон, как обычно, шёл первым, ловко перешагивая через узловатые корни, которые выползали из земли.

Он то и дело оглядывался на меня, протягивая руку, чтобы помочь перебраться через невысокий поваленный ствол, покрытый рыжими пластинами лишайника. Его ладонь была тёплой и сухой, и каждый раз, когда наши пальцы соприкасались, у меня внутри что-то ёкало как в первый раз. Наверное, это никогда не пройдёт. Надеюсь, не пройдёт.

Сайлас шёл чуть позади, бережно ведя Синтию в обход огромной лужи с коричневой, торфяной водой. Он смотрел на неё так, будто она была сделана из самого дорогого хрусталя, и это было прекрасно.

— О, — зовёт Сайлас, и в его голосе столько детского восторга, что я невольно улыбаюсь. — Там черничник.

Синтия проходит дальше на десяток метров, опускаясь на корточки. Её движения осторожны и грациозны, она срывает ягоды в горсть, рассматривает каждую на свет, прежде чем отправить в рот. Сайлас замирает рядом, наблюдая за ней с такой нежностью, что у меня щиплет в глазах.

Я отворачиваюсь. Смотрю на Пэйтона. Он стоит чуть в стороне, прислонившись плечом к сосне, и смотрит куда-то вглубь леса. Ветка падает ему на плечо, но он даже не шевелится. О чём он думает?

***

Через несколько часов мы возвращались обратно.

Вдалеке, через просвет в стволах, блеснула гладь пляжа, у которого стояли наши домики. Деревянные крыши, белый песок, лёгкая рябь на воде, всё это выглядело как открытка, как обещание покоя.

— Ты что, съела их немытыми? — я смотрю на пустые руки подруги, и в моём голосе звучит притворное возмущение.

— Почему? Я вытерла, — отвечает она с таким невозмутимым видом, что я только цокаю языком, выходя из леса. Солнце бьёт в глаза, и я щурюсь, подставляя лицо его тёплым лучам.

— Лично я на гамак, а вы как хотите, — Синтия стягивает с себя верхний шмот, оставаясь в купальнике. Её движения такие естественные, будто она всю жизнь провела на этом пляже.

— Ого, видочек, — я смотрю на Сайласа, который очень внимательно осматривает её.

Я хихикаю, отворачиваясь, и прохожу в свой домик. Пэйтон задерживается у машины — я слышу, как хлопает дверца багажника, как он что-то перекладывает, как его шаги приближаются к ступенькам.

***

В домике пахнет деревом и солнцем, нагретым за день. Я открываю рюкзак, зарываюсь рукой в самый дальний кармашек.

Мои пальцы нащупывают тканевую обложку. Блокнот.

Я высовываю его наружу, держу в руках, рассматриваю. Он стал таким объёмным — из-за кучи фото и распечаток.

Я была так сосредоточена на его возвращении, на его присутствии, что забыла подарить ему это.

Сегодня отдам.

Я перекладываю вещь в свою сумку.

— Чем займёмся? — Пэйтон поднимается по лестнице наверх, где сижу я на крыльце.

Я дергаюсь.

— Я видела тропу наверх. Там, наверное, обрыв, — говорю я, и голос звучит слишком бодро, слишком громко.

— Хочешь туда? — он наклоняет голову, рассматривая меня. Я знаю этот взгляд — он видит больше, чем я хочу показывать. — Пойдём.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло. Такое простое: «пойдём». Два слога, которые значат: «куда бы ты ни пошла, я буду рядом».

— Зачем она тебе там? — он кивает на мою сумку.

— Нужно.

Он хмыкает. Не переспрашивает, не давит. Просто спускается обратно вниз, и я смотрю ему вслед. Его лопатки двигаются под тонкой тканью футболки. Загорелая шея. Руки, которые я хочу чувствовать на себе каждую секунду.

***

Пэйтон смотрит на крутой подъём. Гора была невысокой, но склон — крутым, усыпанным сосновыми иголками и мелкими острыми осколками гранита. Камни поблёскивают на солнце, как драгоценности, и я понимаю, что в любую минуту могу поскользнуться.

— Только держись за меня, — говорит он, и в его голосе нет сомнений.

Я киваю. Мне нравится, когда он командует. Нравится чувствовать себя защищённой.

Под ногами предательски скользнула хвоя, мелкие камешки с сухим стуком покатились вниз. Я потеряла равновесие на долю секунды, не упала, но сердце всё равно ёкнуло.

— Ау, — я почти пискнула, когда ветка, которую я не заметила, твёрдо врезалась мне в бедро.

Боль резкая, короткая, как укол. Я морщусь, оттягиваю ветку, и та с хрустом отлетает в другую сторону. На коже остаётся красная полоса.

— Давай я первым пойду, — его руки аккуратно отодвигают меня, проходя дальше.

— Авель, смотри под ноги, здесь корень, — бросает он через плечо.

Я что-то бубню себе под нос. Чувствую себя маленькой девочкой, за которой нужен глаз да глаз. Это раздражает и одновременно успокаивает. Противоречие, которое я не могу объяснить.

Я поднималась за ним, как за стеной. Он ловко находил опоры, придерживал колючие кусты, чтобы они не хлестнули меня по лицу. Ветки цеплялись за его одежду, но он не обращал внимания. Иногда он останавливался, оглядывался и проверял, не отстала ли я. И в эти секунды я видела его глаза. Спокойные. Твёрдые. И такие тёплые.

Минут через десять мы выходим наверх.

***

Обрыв оказался гранитным уступом, нависающим над водой. Внизу, у подножия скалы, плескались волны, разбиваясь о крупные камни.

Я опускаюсь на гранит, не переживая о том, что запачкаю свои шорты. Свешиваю ноги вниз, воздух обтекает мои лодыжки, щекочет, как перышко. Камни внизу кажутся игрушечными, такими маленькими с этой высоты.

Пэйтон садится рядом. Наши тела почти соприкасаются и я чувствую жар, исходящий от него, даже через разделяющий сантиметр воздуха. Моё плечо почти касается его плеча. Моё бедро его бедра. Я могла бы подвинуться. Я не подвинусь.

Мы молчим. Просто рассматриваем солнце и пляж снизу. Солнце уже не такое высокое, оно опускается, и свет становится мёдовым и тягучим, сладким, обволакивающим.

Я тянусь к своей сумке. Пальцы дрожат, но я не понимаю почему.

Достаю его. Блокнот стал таким объёмным, твёрдым на ощупь из-за кучи фото и распечаток, которые накопились за это время.

— Я забыла подарить. Это тебе, — я коротко смеюсь, чтобы скрыть дрожь в голосе. Протягиваю ему.

Пэйтон замирает. Кажется, и дышать тоже перестал.

Аккуратно берёт его из моих рук. Пальцы грубоватые, с мозолями, касаются обложки так бережно, будто это что-то святое. Укладывает блокнот себе на колени. И начинает читать.

***

Первая страница.

Двадцатое ноября две тысячи двадцать второго года.

Я ударила тебя дверью. Это забавно. Ты обозвал меня стервой.

Первое февраля.

Ты впервые высказался мне. Вылил душу. Я ценю это.

Первое июня.

Ты поздравил меня с первым днём лета. Это стало нашей традицией.

Двадцать четвёртое сентября.

Мы начали встречаться.

Шестнадцатое ноября.

Мы расстались.

Двадцать девятое декабря.

Ты решил помириться.

Восьмое января.

Мы сошлись.

Он снова мой. Я снова его. Лучше, чем раньше. Глубже. Честнее.

Тридцатое мая.

Мы расстались, потому что ты думал, что не тот, кто мне нужен. Мне нужен ты.

Семнадцатое июня.

Ты ушёл в армию.

Второе августа.

Мы расстались.

Девятнадцатое августа.

Мы сошлись.

Двадцать четвёртое июня.

Мы встретились спустя год.

И, конечно, я всё расписывала в мельчайших подробностях. Каждое чувство, которое испытывала к нему. Каждый страх. Каждую надежду. Я клеила наши фото из парка, из кино, из первого совместного отпуска. Билетики из кинотеатра. Чек из кафе, где мы были в нашу первую годовщину. Засохший цветок с моего дня рождения, который он подарил мне.

Пэйтон читает. Медленно листая страницы, как священные тексты, как инструкцию к моей душе. Я наблюдаю за ним краем глаза. Он тяжело сглатывает и я вижу, как движется его кадык. Пальцы слегка дрожат, когда он переворачивает очередной лист.

Даже представить не могу, что он чувствует. Но я вижу его дрожь. Вижу, как напряглись желваки. Как его дыхание стало глубже и чаще.

Я кусаю губы, разглядывая его профиль. Прямой нос. Жёсткая линия челюсти. Губы, которые сейчас чуть приоткрыты, будто он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Красивый. Мой.

Проходит минут двадцать. Может, больше. Я потеряла счёт времени.

Он доходит до последних страниц.

Я ждала тебя триста шестьдесят пять дней плюс пять. Я не жалею. Я люблю тебя, Мурмайер.

И наше фото с дембеля. В тот день. Я доклеила последнее фото.

Пэйтон разворачивается ко мне лицом. Его глаза красные, стеклянные, влага блестит на ресницах, и он не пытается это скрыть. Не отворачивается. Не прячет взгляд.

Он целует меня. Нежно. Медленно.

Мне хочется поплакать вместе с ним. Плакать и целоваться на обрыве, под этим нереально красивым небом, пока мир внизу живёт своей обычной жизнью, ничего не зная о том, что здесь происходит.

— Это огромная работа, спасибо, — шепчет мне в губы, удерживая руками моё лицо. Ладони горячие, чуть шершавые, пальцы касаются моих скул, большие пальцы гладят подушечками щёки.

— Ради тебя стоило, — шепчу в ответ, вовлекая его в ещё один поцелуй. Я хочу, чтобы он знал: каждая буква, каждая страница, каждая бессонная ночь – всё это было ради секунды, когда я увижу его глаза. Сейчас я вижу их. И это стоило всего.

Мы сидим на краю так долго, что начинает темнеть. Звёзды высыпают на небо — сначала робко, по одной, потом щедро, тысячами. Я считаю их краем глаза, пока голова лежит на его плече. Пэйтон держит блокнот в руке, иногда перелистывая его заново, но уже с комментариями.

Я сижу, уложив голову на его плечо, пока мужская рука гладит мой затылок. Пальцы запутываются в моих волосах, распутывают узлы, чешут кожу так успокаивающе, что я почти засыпаю. На голове полный бардак, и мне всё равно.

***

Мы вернулись домой около недели назад.

Папа сразу завлёк моего парня к себе в гараж. Они сошлись на любви к машинам.

Мама улыбалась, делая вид, что всё отлично. Но я всё равно чувствую, что что-то не так. Например, я вспоминаю измены отца.

Меня моментами воротит от этого, и я не понимаю действий мамы. Как можно оставаться с человеком, который предал тебя? Как можно делать вид, что ничего не случилось?

— Мам, я правда не понимаю, почему ты не уйдёшь от него? — я сажусь за стол, когда мы заканчиваем готовку.

Голос звучит резче, чем я планировала.

Она смотрит на меня с огромным сожалением.

— Знаешь, Авелин, когда-то очень давно твой папа обидел меня, — она говорит медленно, подбирая слова. — Задел так, что сердце покалывает иногда и сейчас. Но мне пришлось проглотить это, потому что я не хотела, чтобы ты росла без отца.

Я приоткрываю рот, но слов нет. Воздух застревает в лёгких.

— А сейчас? — мой голос звучит тихо, почти шёпотом. Я перекручиваю кольца на своих пальцах — нервное движение, которое мама ненавидит, но сейчас она не замечает.

— Привычка, — она пожимает плечами, и в этом жесте столько горечи, что у меня сжимается горло. — Но я знаю, чем он занимается.

Мне жалко. Мне очень жалко мать. Я почти готова заплакать, слёзы подступают к глазам, нос щиплет. Она смотрит на меня, и вдруг её лицо смягчается. Она берёт мою руку, сжимает.

Хлопок двери заставляет нас обернуться. Звук резкий, неожиданный — я вздрагиваю, и мама отпускает мою руку, быстро вытирает глаза уголком фартука.

Сначала заходит папа — вытирает ноги, что-то напевает под нос. Следом за ним Пэйтон, потирая ладони друг об друга. Его лицо раскраснелось после гаража, на щеке масляное пятно. Он сразу заворачивает в сторону ванной.

Мы хорошо проводим время за чашкой чая и печенья. Мама достаёт свой фирменный лимонный пирог, папа шутит про погоду, Пэйтон рассказывает что-то смешное про сослуживца. Мне нравится, что сейчас все сидят спокойно и тихо. Нравится, что папа больше не испытывает Пэйтона глупыми вопросами о работе, о деньгах, о планах.

Сейчас я чувствую себя очень счастливой. Правда. Несмотря на разговор с мамой. Несмотря на папины измены. Несмотря на всё. Потому что он здесь напротив меня, в моём доме, пьёт чай из моей кружки.

А ещё мне нравится, как он с уважением относится к моим родителям. К отцу. Несмотря на то, что я рассказывала о нём. Он не осуждает. Не критикует. Просто принимает как факт. Может, потому что сам знает, что семьи не бывают идеальными.

***

Пэйтон остаётся на ночь.

Я выхожу из душа, замечая, что в гостиной родителей уже нет. Значит, они у себя.

Я захожу в комнату, протирая мокрые волосы полотенцем. Оставляю его на спинке стула.

На мне обычные пижамные шорты и топ.

Втираю масло для волос в кончики, параллельно красуясь перед зеркалом. Поворачиваюсь то одним боком, то другим. Пэйтон наблюдает за мной в отражении, я вижу его взгляд, даже когда он отводит глаза.

Пэйтон развалился на кровати, перекинув одну ногу на вторую. В правой руке телефон, в левой электронка.

— Посмотрим что-нибудь? — он рассматривает меня через зеркало. Голос спокойный, домашний.

Я киваю, продолжая расчёсывать волосы. Расчёска застревает в узлах, я морщусь, дёргаю сильнее — и прядь вырывается с корнями. Больно. Но я не обращаю внимания.

Я забираюсь к нему на кровать, поставив ноутбук на его голый торс. Меня потряхивает от этого вида.

Мои влажные волосы рассыпаются по его ключицам, оставляя влажные разводы на коже. Он не возражает. Только чуть ёжится от прохлады, а потом привыкает.

Пэйтон обнимает меня свободной рукой, второй клацая по клавиатуре ноутбука. Экран светится голубоватым светом, выхватывая из темноты наши лица.

Время от времени он запускает свои пальцы в мои пряди. Кончиками водит по макушке, потом спускается по затылку, легко почесывая кожу. Движения ленивые, почти бессознательные, он делает это, даже не думая, на автомате. Я довольно улыбаюсь и почти мурлычу от этого. Если бы я была кошкой, сейчас я бы свернулась клубком и заурчала.

Фильм идёт. Герои разговаривают о чём-то неважном. Я почти не смотрю. Я думаю о том, как год выживала без его присутствия.

Год без его рук на моей талии. Год без его поцелуев в макушку. Год без ночей, когда я могла прижаться к нему и чувствовать себя в безопасности.

По телу бегут мурашки не от холода. От воспоминаний. От пустоты, которая всё ещё не затянулась до конца. Я боюсь, что она никогда не затянется. Что я всегда буду бояться потерять его снова.

Я поднимаю голову. Рассматриваю его профиль в тысячный раз.

Я сдерживаюсь. Не хочу.

Но тело не слушается. Где-то глубоко внутри разгорается огонь — сначала маленькая искра, потом пламя. Я хочу его. Прямо сейчас. Не могу больше ждать.

Я сажусь, потянувшись к нему. Мои пальцы касаются его груди. Кожа гладкая, горячая. Я провожу ладонью вниз, до самого живота, чувствуя, как напрягаются мышцы под моими прикосновениями.

— Авель, — тихо говорит Пэйтон, и в его голосе появилась нотка удивления. — Что ты делаешь?

Его взгляд переводится с экрана на меня. В глазах недоумение, смешанное с чем-то ещё. С тем самым, что я так хочу увидеть.

Я молчу. Только закидываю пряди за уши, потому что они лезут в лицо и мешают. Наклоняюсь, расцеловывая его ключицу немного мокрую от моих волос. Губами чувствую солоноватый привкус, биение пульса под кожей.

Вторая рука скользит ниже к самой резинке его шорт. Пальцы замирают там, где хлопок встречается с кожей.

— Авелин.

В его голосе появляется хриплость. Он накрывает мою руку своей. Не отталкивает. Просто задерживает.

Я поднимаю глаза. Год разлуки. Бессонные ночи. Всё внутри кричит.

— Я соскучилась, — шепчу. — Я так соскучилась по тебе, Пэйт.

Он нажимает паузу. Экран замирает. Ноутбук съезжает на край кровати, повисает на проводе. Ему всё равно. Мне всё равно.

Его ладонь ложится на мой затылок, притягивает ближе. Пальцы путаются в моих мокрых волосах.

— Твои родители, — шепчет он.

— Знаю. Мы тихо.

Я улыбаюсь. И всё.

Он целует меня. Медленно. Глубоко. Его рука скользит под мой топ, гладит спину. Позвонок за позвонком. Я выгибаюсь, вцепляюсь в его плечи. Ногтями. Он вдыхает сквозь зубы.

Я тянусь к ноутбуку. Переставляю на матрас. Он съезжает на пол. Плевать.

Перекидываю ногу через его бёдра. Сажусь сверху. Пэйтон выдыхает громче, чем нужно.

Его руки на моей талии. Пальцы сжимаются, спускаются ниже. Сейчас я выше него. Он смотрит снизу вверх. В его глазах восхищение.

Он открывает рот. Я прикладываю палец к его губам.

— Тсс.

Целую его в шею. Чуть ниже мочки. Он дёргается, впивается пальцами в мои шорты, в кожу под ними. Останутся отметины. Я чувствую.

Я улыбаюсь. Медленно веду бёдрами. Сквозь ткань чувствую его. Горячего. Напряжённого.

Целую снова. Жёстче. Он отвечает, но не пытается перехватить контроль. Отдаёт мне.

Я подтягиваю топ выше. Дразню. Не снимаю.

Он выдыхает мне в губы:

— Снимешь? Или я сама?

Я улыбаюсь.

Он хочет перевернуть меня. Вижу. Напрягается. Но терпит. Ждёт.

Я медленно стягиваю с него шорты. Ткань ползёт по бёдрам. Он приподнимает таз. Помогает. Пальцы дрожат. Я тяну резинку вниз. Освобождаю его.

Пэйтон прикрывает глаза. На секунду. Потом смотрит. Темно. Расширенно.

Я приподнимаюсь на коленях. Скидываю свои шорты. Потом трусики.

Теперь я обнажена. Полностью.

Он осматривает меня. Медленно. Сверху вниз. Его дыхание глубже. Я больше не стесняюсь.

Снова перекидываю ногу. Не сажусь. Зависаю. Между нами миллиметр. Электрический.

Он твёрдый. Я чувствую. Он дёргается навстречу. Я кусаю губу.

Медленно опускаюсь. Впускаю его в себя. По сантиметру. Он заполняет. Внутри распускается что-то горячее. Я закусываю губу, чтобы не стонать. Пэйтон сжимает простынь. Костяшки белые.

Замираю, когда он входит до конца. Прикрываю глаза.

Начинаю двигаться. Медленно. Бёдрами по кругу. Каждый круг — его челюсть сжимается.

Ускоряюсь. Ладони упираются в его грудь. Пальцы на рёбрах. Двигаюсь быстрее. Ритмичнее.

Его руки хватают мою талию. Не останавливает. Помогает. Направляет. Ускоряет. Бёдра двигаются навстречу.

Я откидываюсь назад. Опираюсь на его ноги. Теперь ему видно всё. Каждый вход и выход. Он смотрит туда. Кусает губу.

— Пэй, — выдыхаю, когда его пальцы щипают мою грудь.

Я качаюсь быстрее. Сильнее. Почти теряю контроль.

Моё тело накрывает волной. Сводит судорогой — от пальцев ног до макушки. Замираю. Не дышу.

Взрыв.

Кончаю. Сжимаю его внутри. Сильно. Всё трепещет. Пульсирует. Волна за волной. Сжимаю снова и снова.

— О боже, — скулю. Голос дрожит. Всё дрожит.

Пэйтон молчит. Смотрит затуманенно. Руки на моей талии. Чувствует каждую пульсацию.

Я не двигаюсь. Сижу. Волны стихают.

Он гладит мой живот. Широко. Медленно. Пальцы задевают грудь.

Я приподнимаюсь. Выпускаю его. Он дёргается от потери. По бедру стекает тёплое. Я не смотрю.

Сползаю вниз по его телу. Он напрягается. Пэйтон приподнимается на локтях.

— Авель...

Голос хриплый.

Я обхватываю его член пальцами. Твёрдый. Пульсирующий. Влажный. Провожу вдоль. Он постанывает. Громко.

— Тише, — улыбаюсь.

Касаюсь языком головки. Медленно. Сладко-солёно. Обхватываю губами. Чувствую, как он заполняет рот.

Язык работает вдоль ствола. То замедляясь, то ускоряясь. Двигаю головой. Останавливаюсь, чтобы обвести головку по кругу.

Он постанывает сквозь зубы. Бёдра приподнимаются, толкаясь навстречу. Я позволяю. Но чуть-чуть.

— Авелин, — срывается с него.

Он падает на подушку. Руки в моих волосах. Не давят. Просто лежат.

Я вынимаю его изо рта. Медленно. Влажный звук в тишине. Провожу языком по губам. Смотрю снизу вверх. Улыбаюсь.

— Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — говорю прямо. — Можно?

Щёки красные. Мне всё равно. Я год была без него. Мне мало.

Пэйтон смотрит на меня. В его глазах желание, нежность, восторг.

— Да. Да, Авель. Всё, что хочешь.

Он шепчет.

Я беру снова. Глубже. Быстрее. Рука обхватывает основание. Язык давит снизу.

Он кончает с тихим стоном. Вцепляется в мой затылок. Выгибается навстречу. Горячо. Солёно. Густо.

Первый толчок на языке. Второй. Третий.

Я не отстраняюсь. Вылизываю его, пока спазмы не затихают. Пока не перестаёт дрожать.

Поднимаю голову. Сглатываю.

Тянусь выше. Пэйтон лежит с закрытыми глазами. Дышит тяжело. На лбу испарина.

Я целую его. Нежно. Он слабо отвечает.

***

После второго душа я снова сижу на нём. Мои руки у него на шее. Пальцы перебирают короткие волосы.

— Извращенка, — улыбается он, обнимая меня за талию. — В доме при родителях?

— Замолчи, — я хихикаю. — Мне очень мало тебя.

Я целую его коротко. Он отвечает, целует уголки моих губ, щёки, нос.

— Я люблю тебя, — шепчу.

Он замирает. Смотрит в глаза.

Целует два раза. Коротко.

— Я тоже, маленькая, — ещё один чмок в уголок губ. — Люблю тебя.

Моё тело дёргается от этого прозвища.

Самая счастливая.

тгк – paytfnfks