prologue
Я сижу перед трюмо в серой длинной футболке, босиком, с сонными глазами. Внутри меня всё дрожит. Сегодня день, который я ждала и боялась одновременно.
— Ну что, – Синтия становится за моей спиной и кладет ладони мне на плечи. Её руки тяжёлые и тёплые, от них мне становится чуть легче. — Готова стать самой красивой?
Я тру глаза кулаками, как в детстве, и улыбаюсь.
— Готова.
Она берёт мои волосы. Прядь за прядью. Сначала левую, потом правую. Её пальцы скользят медленно, нежно, и я почти засыпаю сидя. Не от усталости. От того, что наконец-то можно выдохнуть. В последние дни я только и делала, что бегала, звонила, проверяла списки, переживала. А сейчас её руки забирают всё это. Оставляют только тишину.
Она зачёсывает верхнюю часть волос назад, создаёт мягкий объём у корней, закрепляет всё это невидимками. Я чувствую, как металл касается кожи головы. Терпимо. Почти приятно. Потом принимается за бока. Две тонкие пряди Синтия оставляет свободными, чтобы они обрамляли лицо. Остальные скручивает в лёгкие жгуты и укладывает волнами на затылке.
Я рассматриваю её лицо в зеркале. Она сосредоточена так, будто от причёски зависит вся моя жизнь. Может, так и есть. Я не знаю.
— Я не спала всю ночь, – говорю я. – Проверяла, всё ли заказано. Пэйтон тоже.
Голос у меня тихий, чужой. Как будто говорит кто-то другой. Я почти не узнаю себя сегодня.
— Это мило, – мягко говорит Синтия и вплетает в причёску тонкую жемчужную нить.
Она останавливается, смотрит на меня.
— Знаешь, что я думаю? Ваша пара идеальна. Я восхищаюсь вами. Вы каждый день выбираете друг друга.
Я улыбаюсь. Вспоминаю Пэйтона. Он уехал с утра пораньше, поцеловал меня в лоб, когда я ещё спала. Я притворилась, что не проснулась. На самом деле я всё чувствовала. Его губы. Его дыхание. Его осторожность. Он всегда боится меня разбудить.
— Спасибо, Си, – говорю я, потом моргаю. Из уголков глаз что-то блестит, но я сдерживаюсь. Сегодня нельзя плакать. Я запретила себе плакать до того, как увижу его у арки. — Спасибо за всё.
Она укладывает последнюю прядь, закрепляет её шпилькой и слегка взбивает волосы у лица. Чтобы не слишком гладко. Чтобы оставалась я.
Волосы лежат мягкими локонами. Одни собраны сзади в небрежный узел, другие свободно обрамляют скулы. Жемчужная нить мерцает в волнах. То вспыхнет, то погаснет.
Синтия подходит сзади и обнимает меня за плечи, уткнувшись подбородком мне в макушку. Я чувствую её дыхание. Её тепло. Её любовь. Она помещается только между нами, такая огромная.
— Пэйтон заплачет, когда увидит тебя, – говорит она.
Мы смеёмся. И от этого смеха мне становится легче.
— Не заплачет, – говорю я, но сама не верю.
Через время, после короткого отдыха, подруга приступает к следующему.
— Волосы готовы, теперь будем делать лицо. Только не дыши, когда я подношу кисть. И не смейся. И не чихай. И вообще превращайся в статую, – я улыбаюсь.
Послушно выпрямляю спину и складываю руки на коленях. Как примерная ученица. Внутри меня бушует ураган, но её руки действуют успокаивающе.
— Расскажи что-нибудь, – прошу я, закрывая глаза. — О чём угодно, иначе я усну. Я правда не спала почти всю ночь.
Синтия усмехается, берёт в руки баночку с увлажняющим кремом. Я слышу, как крышка щёлкает.
— Ты помнишь Бекки? Мою одноклассницу, я как-то рассказывала о ней.
Я легко киваю. Не открывая глаз.
— В прошлом месяце она родила двойню. Девочка Аврора и мальчик Фил.
— Фил? Серьёзно? – я открываю один глаз.
— Не открывай! – шлёпает меня ватным диском по плечу. — Да, Фил. Мне тоже это имя показалось глупым. Но она сказала, что это в честь дедушки. Что тут скажешь.
Я снова закрываю глаза и улыбаюсь. Её пальцы слишком мягко касаются моего лица. Очень нежно. Я чувствую себя спокойно под её прикосновениями. Несмотря на то, что внутри меня всё кипит.
— Праймер, чтобы твоё счастье не сползло по подбородку к концу вечера, – говорит она, и я слышу в её голосе улыбку.
Сегодня свадьба. Моя первая. Я улыбаюсь, вспоминая реакцию родителей. Особенно лицо отца, когда мы объявили. Он молчал минуту. Просто смотрел на меня. А потом обнял так крепко, что я не могла дышать. Они счастливы. И от этого у меня щиплет глаза.
— Всё, закрой глаза и не дёргайся, – командует Синтия.
Тяжело, когда что-то чешется. Но я терплю. Не жалею, что выбрала подругу вместо стилистов. Ни секунды.
— Всё, остались губы, – наконец говорит она.
Я открываю глаза, стараюсь не моргать. Смотрю на неё. На её сосредоточенное лицо. Она берёт карандаш нюдового цвета, на тон темнее натурального, обводит контур мягкой линией, чуть растушёвывая внутрь.
— У тебя красивая форма губ, – тихо говорит она. — Я просто помогу ей не потеряться.
Даже улыбнуться сейчас нельзя. Я сижу ровно, как просили.
— Сожми губы, – теперь матовая помада.
Платье. Время платья.
Синтия вытирает глаза последний раз, шмыгает носом, подходит к вешалке, которая стоит в углу комнаты, укрытая белым чехлом. Меня трясёт. Я не могу унять дрожь.
Она берётся за ткань.
Чехол падает на пол. Простой крой, но с секретом. Кружево поднимается от подола к талии. Как иней по стеклу. Шифоновые рукава, почти невесомые. И вырез на спине. Глубокий. Смелый. Я смотрю на платье и чувствую, как сердце начинает биться чаще.
Я вступаю в платье ногами. Сначала левую. Потом правую. Синтия держит ткань, чтобы она не упала на пол. Я стою перед ней в белых трусиках и белом бюстгальтере и даже не стесняюсь. Мы столько лет знаем друг друга. Она видела меня и в больнице, и в слезах, и в гневе. Бельё её не смутит.
Потом она осторожно тянет вверх, и кружево ползёт по голеням, по коленям, по бёдрам.
— Руки вверх, – командует.
Я поднимаю руки, и платье скользит по телу. Как вторая кожа. Шифон легко касается плеч. Кружево обнимает талию. Я выдыхаю. Выхожу из напряжения, которое держала внутри весь день, всю неделю, весь этот безумный месяц.
Сажусь, выпрямив спину. Синтия становится за мной, берётся за замок. Молния идёт туго, особенно в конце. Я чувствую, как она тянет, и задерживаю дыхание.
— Втяни живот, – просит она.
Я слушаюсь. Молния ползёт наверх и наконец замыкается между лопатками. Укрытая маленьким крючком.
— Готово. Теперь ты невеста, – говорит она, и голос у неё дрожит.
Теперь я невеста. Я смотрю на себя в зеркале. Красивая. Глаза блестят. Я почти не верю, что это я.
Синтия опускается на колени, поправляет подол.
— Туфли, где туфли? – вспоминает она, и я дёргаюсь.
— В коробке под кроватью.
Она ныряет под кровать и вытаскивает коробку. Туфли цвета слоновой кости, с маленькими жемчужинами на мысках. Я смотрю на них и чувствую, как внутри всё сжимается от волнения.
— А ты? Ты успеешь собраться? – спрашиваю я, уже стоя в туфлях.
— Да, конечно, – улыбается она. — Я быстро.
— Фата?
— На вешалке в прихожей.
Я наклоняю голову, и Синтия осторожно крепит фату у основания причёски. Двумя маленькими невидимками. Я почти не чувствую их.
— Пора. Машина ждёт, – говорит она, и я киваю.
Я так волнуюсь. Всё зашло так далеко. Совсем недавно, кажется, я ударила его дверью. А теперь в белом платье еду на свою свадьбу. Стану Мурмайер. Я повторяю это про себя. Мурмайер. Мурмайер. Звучит как музыка.
Я уверена в этом парне. Впервые в жизни я уверена в ком-то на сто процентов.
***
Арку поставили прямо под дубом. Сколотили из молодых берёзовых стволов. Украшения из веток папоротника, колосьев дикой ржи, гроздьев рябины и полевых цветов. Всё это пахнет лесом и свободой.
Белые стулья расставлены полукругом прямо на мягком мху. Между стульями вьются тонкие гирлянды на батарейках. Они пока не горят. Вечером зажгутся.
Красная дорожка к арке усыпана лепестками. Белыми, розовыми, кремовыми. Я смотрю на них и думаю о том, сколько всего Синтия успела. Она не спала, наверное, больше меня.
Справа у толстой сосны пристроили стол со льдом, где в ведёрках стоит шампанское и маленькие бутерброды на шпажках. Кто-то уже потягивает бокал. Я вижу знакомые лица и не могу поверить, что все они здесь ради нас.
Пэйтон стоит под аркой. Спиной к гостям, лицом к лесу. Его фигура напряжена. Я вижу это даже со спины. Плечи чуть подняты, руки сцеплены за спиной. Он не оборачивается. Ему нельзя. Он должен увидеть меня в первый раз здесь. У арки. Когда я в платье, с фатой, с букетом.
Чёрно-синий костюм сидит на нём идеально. Рубашка белая, расстёгнута на верхнюю пуговицу. В петлице пиджака маленькая белая роза. Такая же, как у меня в букете. Я сама приколола её утром, пока он брился. Он не видел.
Белый «мерседес» стоит на лесной дороге в ста метрах от поляны. Я сижу в машине, выпрямив спину, чтобы не помять кружево. Синтия сидит рядом. На ней светло-розовое платье, короткое, почти до колен, прозрачные лямки. Рыжие волосы закручены в локоны. В руках белая сумочка. Она сжимает её так сильно, что костяшки побелели.
— Ты готова? – спрашивает она.
Я смотрю в окно. Родители. Друзья. Его сторона. Все эти люди пришли смотреть на нас. На меня. На Пэйтона. На то, как мы скажем «да».
— Я не знаю, – честно отвечаю я. – Я чувствую всё сразу. Страх. Счастье. Немножко тошноту. И ещё что-то, чему у меня нет названия.
— Это называется жизнь, – улыбается Синтия. — Жизнь, которая только начинается.
***
Дверца открывается, и я ступаю на лесную землю. Босиком. Туфли в руках. Я не могу в них идти по мху. Я хочу чувствовать землю. Последний раз перед тем, как стать кем-то новым.
— Ты идёшь одна, – напоминает Синтия. — Я только до поляны.
Я киваю. Аккуратно сжимаю платье в руках, чтобы не волочилось по земле.
Мы выходим из-за сосен, и поляна открывается сразу вся. Вся. Со стульями, с людьми, с дубом. С ним.
В моих руках букет. Пионы смешались с полевыми колокольчиками. Я сжимаю его так сильно, что трещат стебли.
Я подхожу ближе. Пэйтон оборачивается. Замирает. Я вижу, как его глаза расширяются. Как взгляд скользит по моему лицу, по платью, по фате. Мои щёки горят. Всё тело горит. Я чувствую, как краснею, и не могу ничего с этим сделать.
Синтия целует меня в щёку.
— Иди, – шепчет. — Иди к нему. Он ждал.
Десять шагов. Восемь. Пять.
Я уже вижу каждую черточку на его лице. Его нос, который я люблю целовать в переносицу. Его губы, которые сейчас дрожат. Его глаза. В них слёзы. Он не плачет, но слёзы уже стоят на ресницах.
Три шага. Два. Один.
Я останавливаюсь прямо перед ним. Так близко, что в его глазах вижу своё отражение. Белое кружево. Фата. Моё лицо. Я выгляжу испуганной и счастливой одновременно.
— Привет, – тихо говорю я. Улыбаюсь. Губы дрожат.
— Привет, – отвечает он, и в его голосе столько всего, что я не могу это описать. Только чувствую. Всем телом.
Пэйтон берёт мои руки в свои. Пальцы горячие. Влажные от волнения. Он сжимает их так крепко, будто боится, что я исчезну.
— Ты самая красивая, – шепчет он, помогая мне подняться на небольшую сцену. — Я знал, что ты красивая. Но чтобы настолько... я не был готов.
— Ты никогда не готов, – отвечаю я. Это наша шутка. Самая старая. И самая любимая.
Мы стоим лицом к регистратору. Я чувствую его руку в своей. Большой палец гладит мои костяшки. Успокаивает. Хотя ему самому нужна поддержка.
— Пэйтон, что вы хотите сказать своей невесте?
Он сглатывает. Смотрит на меня. Долго. Так долго, что я начинаю бояться. А потом говорит.
— Авелин, я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Но сегодня я попробую. Я помню точное место, куда ты ударила меня дверью. Это было здесь. – Он кладёт руку на левую грудь. — Я помню, как впервые увидел твои слёзы. Мне хотелось убить того, кто посмел их вызвать. Я чувствую сердцем, что ты особенная. Мои чувства к тебе искренни. Я готов быть с тобой всегда. Не потому что так надо. Потому что без тебя я не могу.
Я моргаю, и слеза скатывается по щеке. Горячая. Солёная. Я не вытираю её. Пусть течёт.
— Я обещаю тебе не идеальное счастье. Обещаю быть рядом, когда ты будешь болеть. Я буду целовать твой лоб даже если ты вся в соплях. Обещаю держать за руку в темноте. Обещаю помнить, почему я тебя люблю, даже когда буду злиться. Хотя я не умею злиться на тебя. Обещаю, что ты никогда не будешь одна. Слышишь?
Я киваю. Не могу говорить. Горло сжалось.
— Слышу, – выдавливаю из себя.
Я плачу на своей свадьбе. И мне всё равно. Пусть видят. Пусть все видят, как я его люблю.
Регистратор смотрит на меня. Ждёт. Я набираю воздуха.
— Твои поступки показали мне, как выглядит настоящий мужчина. Твоя любовь греет и успокаивает. Раньше я не знала, что так бывает. Ты стал моим приоритетом, и я никого не вижу кроме тебя. Я не знала, что умею так любить. Ты ворвался неожиданно и показал мне меня настоящую. Я обещаю, что никогда не перестану выбирать тебя. Никогда. Даже когда ты будешь невыносимым. А ты будешь.
Он смеётся. Я смеюсь сквозь слёзы.
Я говорю «Да». Крепкое и уверенное. Громкое. На весь лес.
Я выбрала его два с половиной года назад. Выберу сейчас. И в будущем. Всегда.
Он сказал «Да». Он выбрал меня с огоньками в глазах.
— Этим кольцом я обручаюсь с тобой, обещаю любить, – повторяю я следом за Пэйтоном, когда надеваю кольцо на его палец.
Кольцо скользит по его пальцу и встаёт на место. Как будто там и было всегда.
Да.
Пэйтон шагает вперёд, прижимает меня к себе. Осторожно. Чтобы не сломать цветы. Целует. Медленно. Глубоко. Я чувствую вкус своей помады на его губах. Его дыхание. Его руки, которые сжимают мою талию.
Гости взрываются аплодисментами. Кто-то свистит. Кто-то кричит. Мэтт на радостях обнимает Синтию. Они стоят позади нас. Я слышу, как она плачет. Не вижу, но слышу.
У меня внутри всё трепещет. Как птица в клетке, которой открыли дверцу.
***
Синтия, как подружка невесты, взяла на себя роль тамады. Она никогда этим не занималась. Но сегодня носится между столами с графином воды, проверяет, всем ли хватило шампанского, и то и дело оглядывается на меня. Убедиться, что я всё ещё здесь. Всё ещё счастлива. Всё ещё невеста.
Мама Пэйтона всё время болтает со мной. Она держит меня за руку и говорит, что я самая лучшая невестка, которую она могла пожелать. У меня щиплет глаза. Я рада, что меня приняли. Я так боялась этого момента.
Кто-то танцует. Кто-то случайно разбивает бокал. Дети бегают между столами, и один из них, племянник Пэйтона, лет пяти, подбегает ко мне и говорит: «Ты красивая. Как принцесса». Я целую его в макушку и чувствую, как сердце плавится.
Пэйтон подходит ко мне, протягивает руку.
— Танцуешь?
— С тобой – да, – я улыбаюсь.
Мы танцуем близко. Я кладу голову на его плечо, закрываю глаза. Платье струится при каждом повороте. Кружево мерцает в свете свечей. Фата давно снята – Синтия убрала её, боясь, что кто-нибудь наступит.
Мои волосы немного растрепались. Я чувствую, как локоны падают на лицо, и мне нравится это. Нравится быть немного неидеальной.
— Ты устала? – спрашивает Пэйтон, касаясь губами моей макушки.
— Немного, – признаюсь я. — Счастливо устала.
Я хихикаю. Он улыбается. Я чувствую его улыбку даже не видя.
— Я тоже.
---
К часу ночи гости начинают уставать. Самые стойкие ещё танцуют под аккордеон. Но большинство сидят за столами, подперев головы руками.
Мне нравится, что наши семьи подружились. Особенно наши мамы. Они сидят рядом и о чём-то оживлённо говорят. Я вижу, как мама смеётся. Ей хорошо. Мне от этого тепло.
Пэйтон стоит у окна, выходящего в сад, и смотрит на луну. Она почти полная. Жёлтая. Низкая. Я подхожу сзади, обнимаю его со спины. Утыкаюсь носом между лопаток. Он пахнет деревом и чем-то сладким. Может, шампанским.
— О чём ты думаешь? – спрашиваю я. Голос приглушён его пиджаком.
— О тебе, – отвечает он. — Только о тебе.
Я улыбаюсь. Прижимаюсь крепче.
— Хочу побыть с тобой наедине, – говорит он.
Он поворачивается ко мне. Берёт моё лицо в ладони. Осторожно. Как хрупкую вазу. Смотрит в глаза. Внутри меня всё замирает.
— Давай сбежим?
— Куда? Со своей свадьбы? – я смеюсь.
— Куда-нибудь. Главное – вдвоём. Ты согласна?
Я смотрю на него. На этого человека, которого люблю больше жизни. На его растрёпанные волосы. На его расстёгнутую пуговицу. На его глаза, в которых столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.
— Да, – говорю я.
Второе «Да» за сегодня.
— Синтия за всем смотрит, – добавляет он. — Какая свадьба без побега?
— Может, без драк? – спрашиваю я.
Он улыбается. Глаза блестят.
— Позови какого-нибудь сопляка из своего прошлого – и я с радостью вмажу ему за свою жену.
Я смеюсь, прижимаюсь к его губам. Целую. Быстро. Жадно. Потому что хочу. Потому что могу. Потому что он мой муж.
***
Мы заезжаем в отель недалеко от ресторана. В платье неудобно и жарко весь день. Я мечтаю снять его, но боюсь – вдруг это сломает магию.
Пэйтон берёт меня за руку, и мы идём к входу. Стеклянная дверь распахивается перед нами автоматически. Портье за стойкой улыбается. Майкл. Так написано на бейджике.
— Доброй ночи, мистер Мурмайер. На вас забронирован люкс «Лунный свет». Прошу, вот ключи. Завтрак подаётся с восьми до одиннадцати. Если что-то понадобится – звонок с внутреннего.
Он протягивает Пэйтону карточку-ключ.
— Поздравляю вас, – говорит Майкл, и я киваю. Спасибо. Спасибо.
***
Мы заходим в номер, и я замираю.
Потолки высокие, с лепниной. Стены бледно-серые, почти белые. Пол – тёмный паркет. Он скрипит под ногами, когда я делаю шаг. И этот скрип кажется мне самым уютным звуком на свете.
В центре – кровать. Огромная. Подушки белые, пуховые. Их шесть. Все лежат аккуратной горкой. Балдахин из прозрачной ткани струится сверху, как облако.
Справа от кровати – французское окно, выходящее на балкон. Слева – камин. Декоративный, но в нём горят электрические свечи. Они создают иллюзию настоящего огня. Тепло их света заполняет комнату.
Я подхожу к окну, распахиваю створки и выхожу на балкон.
Озеро прямо перед нами. Чёрное. Гладкое. Луна отражается в нём дрожащей дорожкой. Звёзды такие яркие, что кажется – до них можно дотянуться рукой.
— Как красиво, – шепчу я.
Пэйтон подходит сзади, обнимает меня за талию, кладёт подбородок на плечо. Я чувствую его дыхание на своей шее. Тёплое. Спокойное. Грудная клетка касается моей спины. Сердце бьётся ровно. Он успокоился. Наконец-то.
— Спасибо тебе, – шепчу я.
— За что? – спрашивает он.
Я хмыкаю.
— За то, что ты есть.
Он целует меня в шею. Нежно. Едва касаясь губами. Я вздрагиваю. От ветра. От его губ. От всего сразу.
— Пойдём внутрь, – говорит он. — Здесь холодно.
Я не хочу уходить. Но он прав. Холодно.
***
Внутри я сажусь на край кровати. Платье жмёт. Я устала от него. От его красоты, от его веса, от того, как оно напоминает мне о том, как много сегодня случилось.
— Помоги мне? – прошу я.
Пэйтон подходит, находит замок молнии там, где кружево встречается с тканью. Тянет вниз. Медленно. Так медленно, будто снимает обёртку с подарка, который ждал всю жизнь.
Платье соскальзывает с плеч и падает к ногам. Я остаюсь в тонком белье. Белом. Кружевном. Том, которое я купила специально для этой ночи.
Он замирает. Смотрит на мою спину. На изгиб позвоночника. На лопатки, которые чуть выступают, как крылья. Я чувствую его взгляд. Такой тяжёлый, что он прожигает кожу.
— Можно? – спрашивает он. Голос сел. Охрип. Я слышу в нём всё – и желание, и нежность, и страх.
— Можно, – отвечаю я.
Я поворачиваюсь к нему лицом. Мы стоим вплотную. Я чувствую жар его тела через рубашку. Он касается моего плеча. Одним пальцем. Проводит по ключице. Я выдыхаю громче, чем ожидала.
Он убирает прядь с моего лица. Заправляет за ухо. Задерживает ладонь на щеке. Большим пальцем проводит по скуле, по моей нижней губе. Она припухла от сегодняшних поцелуев.
— Ты дрожишь, – замечает он.
— Это не от холода, – говорю я, глядя на него.
Он понимает. Я вижу это по его глазам. В них загорается знакомый огонь.
Его губы находят мою шею. Не сразу. Сначала он смотрит. Долго. Потом проводит носом по моему виску, вдыхает запах моих волос. Ландыши. Синтия сказала, что они продержатся до утра.
Поцелуй в шею медленный. Влажный. С намёком на зубы. У меня подкашиваются колени.
Я хватаюсь за его рубашку. За ворот. За пуговицы, которые так мешают. Пальцы не слушаются, но я справляюсь. Расстёгиваю одну за другой. Ткань расходится, открывая его грудь. Плечи. Живот.
Я прижимаюсь губами к его ключице. Пэйтон издаёт звук. Не то стон. Не то вздох. Я не могу разобрать.
Он берёт меня за талию. Две руки. Широкие. Горячие. Лежат на мне. Большие пальцы двигаются вперёд-назад, поглаживая живот через кружево. Я чувствую, как он дрожит. Так же, как я.
— Мне кажется, ты очень красива без него, – говорит он, глядя на мой лиф.
Я краснею.
— Тогда сними. Пожалуйста.
Он находит бретели. Стягивает их с моих плеч. Кружево ползёт вниз. Я стою перед ним в одних трусиках. Кожа бледно светится в полумраке. Грудь поднимается и опускается. Я не прикрываюсь. Не отворачиваюсь. Смотрю прямо.
Пэйтон опускается передо мной на колени.
Я замираю.
Он проводит губами по моему животу. По рёбрам. Выводит языком. Я стою неподвижно, но всё моё тело дрожит. Мелкой дрожью, которую выдают мурашки на руках и соски, затвердевшие от воздуха.
Он не торопится.
Его губы двигаются медленно. От пупка вверх. По рёбрам. Пересчитывает их без слов. Один. Два. Три. Я громко вздыхаю, когда он доходит до груди. Но он не останавливается. Проходит мимо. К плечу. К шее. К тому месту за ухом, где кожа особенно тонкая.
Он целует меня туда, и я почти падаю.
— Я тебя держу, – шепчет он мне в ухо.
Он разворачивает меня. Снова приседает на колени. Я охаю от неожиданности.
Перед нами зеркало.
Его ладони скользят по моим бокам. Я стою спиной к нему. Руки скрещиваются на моём животе.
— Смотри, – шепчет он, кивая в сторону зеркала.
В этом зеркале отражаемся мы. Я – белая, с чёрными волосами, которые падают на грудь, закрывая и открывая одновременно. Он – тёмный, широкий, с руками, которые обвивают меня, как лианы обвивают ствол.
— Видишь, какая ты? Видишь, как я смотрю на тебя?
Я вижу. Его глаза блестят в полумраке. Чёрные. Огромные. Полные желания. Мне становится жарко даже там, где он ещё не касался.
Он смотрит на меня не как на женщину. Как на чудо.
— Теперь не двигайся, – приказывает он. Без жесткости. Просто уверенность человека, который знает, что его послушают.
Я замираю. Даже дышу реже.
Он начинает исследовать моё тело. Не разрывает зрительный контакт с зеркалом.
Его левая рука остаётся на моём животе. Тяжёлая. Тёплая. Большой палец выписывает круги вокруг пупка. Правая рука ползёт вверх.
По бедру. Сначала внешняя сторона. Кожа там гладкая и прохладная. Пальцы скользят легко, почти не касаясь. Оставляют за собой дорожку мурашек. Потом внутренняя сторона. От колена до самой верхней точки. Я вздрагиваю, потому что его пальцы задевают что-то влажное. Горячее. Уже готовое.
По талии. Здесь он задерживается. Ладонь ложится на изгиб. Сжимает чуть сильнее. Я чувствую под его пальцами кость и тонкий слой мышц.
По рёбрам. Он пересчитывает их без счёта. Просто губами. Прижимается к каждому на секунду. Вдыхает запах моей кожи.
К груди. Когда его ладонь накрывает мою грудь, я закрываю глаза. Тут же получаю лёгкий укус в плечо. Не больно. Щипотно. С намёком.
— Смотри, – повторяет он. В голосе появляется хрипотца. – Я сказал, не отводи глаз. Хочу, чтобы ты видела, что я с тобой делаю. Хочу, чтобы ты запомнила. Каждое движение. Каждую секунду.
Я открываю глаза.
В зеркале его правая рука мямлит мою грудь. Не грубо. Уверенно. С силой, которая говорит: я здесь. Пальцы находят сосок. Твёрдый. Набухший. Чувствительный до боли. Сжимают. Крутят. Оттягивают. Я дышу чаще. Тяжелее. Почти задыхаюсь.
Левая рука скользит ниже.
По животу. Пальцы двигаются медленно. Как будто нехотя. Как будто наслаждаются последними сантиметрами запретной территории. Через край трусов они пробраются внутрь. Оказываются там, где жарко. Влажно. Где всё готово для него уже давно. С первой минуты, как он опустился на колени.
Я вцепляюсь в его руки. Не чтобы остановить. Чтобы удержаться. Ноги дрожат. Подгибаются. Я чувствую, как он упирается мне в спину. Твёрдый. Тугой. Пульсирующий в такт моему дыханию.
— Пожалуйста, – шепчу я. Голос срывается на полуслове.
Его пальцы находят клитор. Замирают на нём. Не двигаются. Просто лежат. Давят. Сводят с ума.
— Что «пожалуйста»? – спрашивает он, не останавливаясь. Двигается круговыми движениями. Медленно-медленно. То ускоряется, то замедляется. Дразнит. Не проникает. Только снаружи. Только – почти.
— Пожалуйста, войди в меня, – выдыхаю я.
В зеркале он улыбается. Той улыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются колени.
— Не сейчас, – говорит он. Пальцы нажимают чуть сильнее. Делают круг. Ещё круг. Ещё. — Сначала ты.
Он доводит меня до края. Не входя. Только пальцами снаружи. Только языком, которым он покусывает мою мочку. Я кончаю тихо. Сдавленно. Закусываю губу, чтобы не закричать. Но он слышит. Всю мою дрожь. Каждую судорогу. Каждый вздох.
— Хорошая девочка, – шепчет он в мой затылок.
Он не даёт мне опомниться.
Хватает за бёдра. Резко. Почти грубо. Опускается на колени позади меня. Тянет за собой. Я оказываюсь сидящей на нём. Но не лицом к лицу. Спиной к его груди.
Эта поза странная. Неудобная. Мои ноги согнуты в коленях и упираются в пол. Спина выгибается дугой. Голова запрокинута на его плечо.
Я чувствую каждый мускул его ног под своими бёдрами. Каждый вздох его грудной клетки у своей спины. Как она расширяется и сжимается.
— Обопрись на ладони, – говорит он.
Я упираюсь ладонями в пол. В тёплый паркет. Тело выгибается. Ягодицы вверх. Спина прогнута в пояснице. Голова опущена так низко, что волосы касаются пола.
Я похожа на кошку, которая потягивается после долгого сна.
Он приподнимается. Я слышу щелчок ремня. Готова заскулить от долгого ожидания. Он стягивает ремень. Опускает брюки ниже. Я прикрываю глаза.
Он входит в меня. Так медленно, что я почти кричу. Не от боли. От того, как глубоко. Как полно. Как совершенно. Каждый миллиметр входит в меня. Как ключ в замок. Я чувствую его всего. От головки до основания. На секунду темнеет в глазах.
Когда он входит полностью, замирает.
— Двигайся сама, – говорит он. Голос хриплый. Срывающийся. — Я хочу чувствовать, как ты хочешь меня. Как ты берёшь меня. Как ты делаешь меня своим.
Я двигаюсь.
Сначала неуверенно. Ищу ритм. Прислушиваюсь к нему. К себе. Медленно. Пробую каждое движение. Потом быстрее. Жёстче. Отчаяннее. Мои бёдра ударяются о его. Звук похож на хлопки.
Руки скользят по паркету. Ладони мокрые от пота. Пальцы сжимаются и разжимаются, ищут опору. Но её нет. Есть только падение. Бесконечное. Сладкое. В котором я растворяюсь.
Его руки лежат на моих ягодицах. Не сжимают. Не направляют. Просто лежат. Он позволяет мне делать то, что я хочу.
И я делаю. Я беру его так, как хочу.
— Громче, – просит он.
Я стону. Громко. Не стесняясь. Запрокидываю голову к потолку.
В зеркале я вижу себя. На коленях. Выгнутую. С растрёпанными волосами. С лицом, которое я сама не узнаю. Прекрасным. Диким.
Он меняется. Я чувствую это. Его дыхание становится чаще. Тяжелее. Мышцы на ногах напрягаются под моими бёдрами. Пальцы впиваются в мою кожу.
— Пэйтон, – скулю я.
Он не отвечает. Смотрит в зеркало. На наши отражения.
И выходит.
Я вскрикиваю. Он оставляет меня пустой. Открытой. Холодной там, где только что было тепло.
— Не бойся, – шепчет он.
Его рука скользит по моей спине. От шеи до самого низа. По позвоночнику. По влажной от пота коже. Замирает у меня на пояснице. Горячая. Тяжёлая. Чуть дрожащая.
А потом тепло.
Жидкое. Горячее. Живое. Оно разливается по моей спине. Сначала у поясницы. Потом растекается в стороны. Капля за каплей. Струйка за струйкой.
Я чувствую кожей, как его семя стекает по моей спине. Одна капля скатывается вниз, к ягодицам. Другая застывает в ложбинке позвоночника. Третья растекается по лопаткам.
Это грязно. Это неправильно.
Мне это нравится.
Я закрываю глаза. Сосредотачиваюсь на ощущениях. На том, как мой муж тяжело дышит у меня за спиной. На том, как его рука всё ещё лежит на моей пояснице.
Открываю глаза. Смотрю в зеркало.
— Ты красивая, – говорит он. Наклоняется, целует меня в плечо. – Вся. Всегда.
Проводит пальцем по моей спине. Собирает на подушечку то, что оставил на мне. Подносит палец к моим губам.
— Открой рот.
Я открываю. Его палец скользит внутрь. Солёный вкус. Тёплый. Я не морщусь. Глотаю.
Он нависает надо мной сверху. Переносит меня на кровать. Я падаю в подушки. Смотрю на него снизу вверх.
Он целует мою шею. Потом спускается ниже. Обводит языком сосок. Сжимает губами. Я стону громче. Вцепляюсь руками в его шею. Притягиваю ближе.
Он сосёт медленно. Ритмично. Играет со мной.
Опускается ниже.
Расцеловывает мой живот. Вылизывает каждый сантиметр. Каждую клеточку.
Ниже.
Раздвигает мои бёдра шире. Коленями. Опускается ниже, ниже. Туда, где темно, влажно, жарко. Где весь мир сузился до одной маленькой точки.
Когда его язык касается меня впервые, я дёргаюсь. Как удар током.
Поначалу он нежен. Едва касается кончиком языка по складочкам. По бугорку, который уже набух и пульсирует в такт моему сердцу. Круговые движения. Медленные. Гипнотические. Мой таз приподнимается навстречу. Ищет большего.
— Не спеши, – он отрывается от меня на секунду.
Я закусываю губу. Вцепляюсь в простыни. Зажмуриваюсь. Ощущения слишком острые.
Я слышу себя откуда-то издалека. Как будто не я стону, а кто-то другой. Стоны становятся громче. Чаще. Теряют ритм. Превращаются в один сплошной звук. Животный. Первобытный. Настоящий.
Он входит языком. Я вскрикиваю. Глубоко. Внутрь. Туда, куда не проникал никто и никогда. Язык мягкий. Гибкий. Живой. Двигается внутри меня. Как маленькая рыбка. Как вода. Как сон. Вылизывает меня изнутри. Медленно. Методично. Собирает каждую каплю моего вкуса. Смешивает со своей слюной. Делает нас единым целым.
Всё тело сводит судорогой. Спина выгибается мостом. Пальцы вцепляются в его волосы так сильно, что он шипит от боли. Я кричу. Громко. Не стесняясь. На весь отель. На всё озеро. На все звёзды, которые уже начали бледнеть перед рассветом.
Он не останавливается. Продолжает языком. Губами. Дыханием. Пока последняя волна не утихает. Пока моё тело не обмякает, как тряпичная кукла. Пока из глаз не текут слёзы. Тихие. Сладкие. Без причины.
Только тогда он поднимает голову. Лицо мокрое. От меня. От него. От всего, что между нами случилось. Он улыбается. Устало. Счастливо. Бесконечно.
Пэйтон ложится на меня всем телом. Пахнет мной. Целует в губы. Я отвечаю. Обнимаю его за шею. Прижимаю ближе.
Мой.
— Ты очень особенна, – шепчет он в мои губы. Целует снова. Я не могу оторваться от него.
— Ты тоже. Очень, – шепчу я в ответ.
Он улыбается. Лизнув мою щеку.
— Я люблю тебя, – говорю я между поцелуями.
— Я люблю тебя, – отвечает он. Опускается ниже. Целует шею. – И это только начало этой ночи. И следующей. И всегда.
Да. Это так.
Пэйтон Мурмайер – мой особенный человек.
The end.❤️