Наши особенности.

Его нет

Весь день семнадцатого числа я прождала его сообщения, его звонка, но нет.

Весь день я не отходила от телефона, я постоянно заходила в наш с ним чат, где отправила всего одно сообщение сегодня.

Где ты, Пэйтон?

Меня трясло, я ждала его так, как никогда. Сердце колотилось где-то в горле, ладони потели, и каждый звук уведомления заставлял меня подпрыгивать на месте — но это были не он. Реклама, уведомления от приложений, сообщения от подруг. Всё, что угодно, только не он.

Я залезла в гугл, узнать, есть ли какая-то задержка дембеля.

Есть.

Я выдохнула — но облегчение не пришло. Только новая волна тревоги, которая накрыла с головой и не отпускала.

***

Все последующие дни я провела почти в апатии, разочарована событиями. Не писала сообщения, ничего.

Двадцать второго числа меня конкретно разнесло. Слёзы лились ручьём, руки трясло так, что я не могла удержать кружку с чаем — разбила одну, потом вторую, и просто сидела на полу среди осколков, потому что не было сил даже убраться.

За все эти дни я превратилась в самого раздражающего, крикливого человека. Минимальное общение с друзьями, с лучшими подругами, ссоры с родителями — ведь я больше не молчу, если что-то идёт не так. Я срывалась на отце, который спросил, почему я такая хмурая. На маме, которая просто хотела меня обнять. Я кричала на них, а потом плакала в подушку от стыда, но ничего не могла с собой поделать.

Мама видела моё поникшее состояние, расспрашивала меня о нём, но точного ответа я так и не дала. Потому что как объяснить, что внутри всё выжжено? Что каждая минута тишины с его стороны — как нож, который медленно входит под ребро?

Синти почти взорвалась, ведь я так же отстранилась от общения с ней. Отвечаю однословно, либо не отвечаю вообще. Я понимаю, что в моменте её это достало, но ничего сделать с этим не могу. Я просто не могу. Я пустая. Я хожу, дышу, сплю, но внутри — чёрная дыра, которая засасывает всё, включая желание жить.

***

Несколько часов назад я успокоилась, возвращая маску спокойной девочки, но я чувствую, как внутри всё кипит от чувств.

Последняя неделя учёбы.

Я дописываю долги по оставшимся предметам, совсем нехотя этого. Пальцы сами выводят буквы, но мозг не участвует — я на автопилоте, механическая кукла, которая делает вид, что живёт.

Телефон валяется где-то позади меня на кровати, буквально разрываясь от звонка.

Сперва я дёргаюсь, разворачиваясь на стуле с колёсиками, подъезжаю к кровати.

Пэйтон.

Моментально хватаю телефон в руки, отвечая на вызов. Ноги становятся ватными. Какой раз меня трясёт от его звонков? Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом начинает биться с такой силой, что я слышу пульс в ушах.

— Привет, — слышу его свободный и радостный голос, от чего улыбаюсь сама, игнорируя дрожь в теле. Этот голос. Господи, этот голос. Я уже забыла, как он звучит вживую, не через динамик с помехами. Тёплый, чуть хрипловатый, родной.

— Пэйтон, боже мой, любимый, — вскакиваю со стула, мне кажется, подпрыгнув до потолка. Слёзы уже наворачиваются на глаза, но я сдерживаюсь, кусаю губу изнутри.

— Слушай, а у нас так и стояли эти обои в чате? — я приподнимаю брови, не веря своим ушам. Он серьёзно? После всего?

— Ты что, дурак? Тебя это сейчас интересует?

Он смеётся, звонко, наверное, впервые за всё это время. Этот смех — как глоток воды в пустыне. Как свет в конце тоннеля. Я закрываю глаза и просто слушаю, запоминаю каждую ноту, чтобы потом прокручивать в голове, когда станет страшно.

Меня трясёт от его голоса, который я не слышала столько времени.

— Нет, — продолжает хохотать.

— Я так умирала без тебя, Пэйтон, я соскучилась, — усаживаюсь на край кровати, потому что ноги совсем не держат. Я чувствую себя маленькой, потерянной девочкой, которую наконец нашли.

— Я тоже умирал, и я тоже скучал, — глаза снова слезятся. Я смахиваю слезу тыльной стороной ладони, но они всё равно текут, горячие, солёные, долгожданные.

— Меня трясти начало, — чуть потише признаюсь я, кусая губы. Пальцы дрожат так сильно, что я сжимаю телефон обеими руками, боясь выронить.

— Всё хорошо, малышка, я рядом, — рядом?

— Где ты был? Что случилось?

— У нас начался облёт, дроны там, и на нашей части было много ПВО, и нас могут отследить по симке, мы все её вытащили, вчера был обход по ВКПО, и нашли мою сим, и всё.

— Тебе повезло, — хихикаю, но внутри всё сжимается от страха. Дроны. ПВО. Он мог... я даже думать об этом не хочу. Не сейчас.

— Я так сильно скучала, хотя, наверное, по сообщениям видно, — сколько там отправлено? Полсотни? Сотня? Я даже не считала. Я просто писала, когда становилось невыносимо. Выплёскивала боль в экран телефона, зная, что он, возможно, даже не прочитает.

— Видно, — он улыбается, и я слышу эту улыбку в голосе, — Ты меня ни с чем поздравить не хочешь?

— Хочу, я тебя ждала, — прикусываю губу, снова улыбаясь. В груди разливается тепло, такое сильное, что почти больно.

— И с чем же?

— С дембелем твоим.

— Е-е-е, дембель, завтра домой, оставался по делам, с военкоматом, так у меня официальный дембель семнадцатого числа, но были проблемы с документами, и я остался в части на пять дней.

— Я тебя так ждала, — смахиваю слезу. Пять дней. Всего пять дней. Но они были как пять лет.

— Руби писала, что я ей снился, — закатываю глаза. Боже мой.

Ты мне тоже снишься, вообще-то. Каждую ночь. Иногда такие яркие сны, что просыпаюсь и тянусь к тебе — а там пустота. И плачу в подушку, пока не усну снова.

Пэйтон пересматривает мои истории, которые были за эти полтора месяца, каждую из них комментирует, называет меня красивой, и смеётся с каких-то мем-рилсов. Я слушаю его голос и улыбаюсь до боли в щеках — впервые за много дней.

— Мне так нравится, что ты всё смотришь.

— А как иначе? Мне интересно, что выкладывает моя девчуля.

Сердце бьётся так быстро, что кажется — выскочит. «Моя девчуля». Он сказал «моя». И в этом слове — весь он. Весь мой мир.

— Теперь ты мне рассказывай, как по состоянию у тебя было?

— Да в принципе нормально, так-то, я к армии привыкший.

— Меня волновало, как ты.

И я рассказываю ему о своих событиях за это время. Конечно же, о парнях, которые пытались ко мне подкатить.

— Ну нет, хрен там, он уже спрашивал, свободна ли ты, значит интересуется тобой, ни о каком общении и речи идти не может.

Ревнует, мальчик. Это приятно. Я чувствую себя нужной, желанной, важной.
— Это уже второй, кто так пытался подкатить.

— Кто первый?

— Тоже с компании Эдди.

— Общаешься с ним?

— Нет.

— Хорошо.

Улыбаюсь. Прямо в пустоту комнаты, в телефон, в его голос. Улыбаюсь, как дурочка, и мне всё равно.

— Но он сказал, что всё понял!

— Понял он, нет, я всё сказал.

Мы болтаем и болтаем...

— ...Теперь я никуда не денусь, максимум в запой, но это так, пустяки.

Я смеюсь. В первый раз за эти дни — настоящим, глубоким смехом, от которого начинает болеть живот.

— Ты от меня никуда и не денешься.

— Я и говорю.

— Надеюсь, когда ты будешь пить, тебя будет глючить и будешь видеть меня.

— Я и так тебя вижу, постоянно.

— Весь месяц видел?

— Да, без вранья.

— Признайся, зависим от меня.

— Я и не скрывал, — краснею. Правда краснею, как школьница, хотя он меня не видит. Но я чувствую жар на щеках.

Болтаем и болтаем...

Я успела перебраться на кровать, скинув одеяло куда-то на край.

— ...Нет, сначала я трахну тебя, а потом разборки, — смеюсь, совсем не смущаясь своей откровенности. Голос пьяный от счастья, от облегчения, от того, что он здесь, даже если только в телефоне.

— Не, тут уже я веду.

— Ты подчиняешься женщине.

— Что, пососи? — смеюсь. Придурок. — Это женщина подчиняется мне, ты в особенности.

— Мурмайер, я тебе сейчас фотографию скину и ты поплывёшь.

И я намекаю на интимную фотографию, сделанную заранее. Сердце стучит где-то в горле — от смелости, от игры, от того, как меняется его дыхание на том конце провода.

Я слышу, как напрягается его голос, становясь чуточку серьёзнее.

— Так, скинь. Посмотрим, поплыву или нет.

— Охренел? — это он на слабо меня брать пытается?

— Пустословка? Понятно всё, — усмехаюсь.

Я скидываю ему несколько фотографий, слышу «хр», и всё равно улыбаюсь.

— Ты поплыл, — победа моя. Голос звенит от торжества, хотя внутри всё трепещет.

— Авелин, честно, как бы я сейчас хотел быть рядом, просто... моя ты сладкая.

Я начинаю кусать губы. Сильно. До металлического привкуса крови.

— Я всегда хотела быть рядом с тобой.

— Я тоже, но сейчас особенно сильно.

Свожу колени. Слишком жарко. Слишком много.

— Обнять, поцеловать, расцеловать личико и спускаться всё ниже и ниже.

Вот блять.

— Я накинусь на тебя при встрече, Мурмайер.

Мы пообщались ещё немного, а затем он ушёл спать. Утром рейс.

У меня остаётся мандраж после контакта с ним. Я чувствую себя очень счастливой. Самой счастливой девушкой на свете.

Теперь всё, как должно быть. Он скоро будет рядом. Стоять передо мной.

Это так волнительно. Я не сплю почти всю ночь — ворочаюсь, смотрю в потолок, прокручиваю наш разговор снова и снова, улыбаюсь в темноте и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

***

Около трёх часов дня я иду домой, успешно сдав историю. Экзамен прошёл как в тумане — я отвечала на автомате, думала о нём, и преподавательница, кажется, заметила мою рассеянность, но поставила зачёт. Потому что иногда вселенная бывает добра.

— Доброе утро, — слышу сонный голос Пэйтона в звонке, пока иду домой. Ноги подкашиваются от счастья. Я прислоняюсь к стене подъезда, закрываю глаза и просто слушаю его голос — сонный, хриплый, настоящий.

— Привет, мой родной, как ты?

— Хорошо, едем, — мурашки по коже, — В восемь мы выехали, я уснул, и вот проснулся, завтра в полдевятого прибытие.

— А я сдала историю.

— Моя умничка.

***

Вечером я особенно стараюсь, как и все прошлые несколько. Пэйтон приезжает завтра, и я хочу сделать ему подарок.

Купила блокнот, хочу выписать ему все свои чувства.

Начиная с нашего знакомства. Я помню всё, что чувствовала тогда. Помню, как впервые увидела его с лёгкой улыбкой, и как мир перевернулся. Помню наш первый разговор, первую ссору, первый поцелуй. Всё. До мельчайших деталей.

Иногда приклеиваю наши фотографии, селфи или какие-то совместные вечера. Распечатала некоторые скриншоты сообщений, тоже приклеиваю. Перечитываю — и плачу. От счастья, от боли, от того, сколько всего мы прошли.

Оставляю страницу для новой фотографии. Которую сделаем завтра.

Пишу до двух ночи, не чувствуя пальцев. Слова текут рекой — обо всём, что не сказала тогда, что копилось весь этот год. О страхе. О любви. О том, как я боялась, что он не вернётся. О том, как молилась по ночам, хотя никогда не была религиозной. О том, как засыпала с телефоном в руках, перечитывая старые сообщения.

Блокнот толстеет на глазах. К утру он почти полон.

***

Шум поезда нарастает, как гул приближающегося землетрясения. Я стою на платформе, раскусывая губы. Зубы впиваются в кожу так сильно, что я чувствую вкус крови, но не могу остановиться — слишком много нервов, слишком много ожидания.

Где-то рядом со мной — семья Пэйтона. Я слышу приглушённые голоса, но не разбираю слов. Всё тонет в шуме крови, которая стучит в ушах.

Поезд выдыхает паром и, скрежеща тормозами, замирает.

Двери открываются, пассажиры хлынули наружу, я скольжу взглядом по каждому вагону. Где, где, где же он?

Сердце колотится где-то в горле. Ладони мокрые. Я вытираю их о джинсы, но они снова потеют.

Вижу.

Пэйтон спрыгивает на асфальт платформы. Форма сидит на нём так, будто стала второй кожей, но он стал старше. Под глазами залегли тени — глубокие, тёмные, как у человека, который давно не спал.

Сердце замирает. Видеть его так непривычно. На фотографиях, по видеозвонку — всё было не то. А здесь, вживую... Он другой. Жёстче. Взрослее. Но это всё ещё он. Мой.

Я забыла, как дышать.

Я просто побежала.

Кроссовки стучат по бетону, моя сумка с плеча слетела на пол, но мне всё равно. Я скинула её на ходу, налетела на него и вцепилась так, будто боясь, что он снова может исчезнуть на год. Навсегда. Прямо сейчас. Прямо из моих рук.

— Пэйтон, боже, Пэйтон... — сплошной сбивчивый шёпот. Я не слышу себя. Только чувствую, как дрожат губы.

Пэйтон ловит меня, за секунду до того, как мои колени подгибаются. Прижимает ближе, плотнее. Так сильно, что трещат рёбра. Но мне не больно. Мне не может быть больно, потому что он здесь.

Я обнимаю его за шею, вжимаясь лицом в его тело. Пахнет железом, дорогой, чем-то чужим — и вдруг, под всем этим, тем самым, родным, его запахом, который я помню сквозь год разлуки.

Слёзы. У меня текут слёзы, я громко шмыгаю. Соль заливает губы, нос, глаза. Я не могу их остановить, да и не хочу.

Ладонь лежит на моей пояснице, вторая — в моих волосах. Пальцы перебирают пряди, успокаивают, гладят.

— Посмотри на меня, — говорит он тихо, почти неслышно.

Я поднимаю лицо. Мокрые дорожки от слёз блестят на моих щеках при свете станционных фонарей.

Убирает прядь волос с моего лица, кончиками пальцев проводит по скуле, по влажной дорожке от слёз, касается моих губ.

Я прикрываю глаза, ощущая совсем быстрый, лёгкий поцелуй в уголок.

— Ты изменилась, — говорит он.

— Ты тоже, — шепчу я.

Прикасается своим лбом к моему. Трёмся носами. Его дыхание касается моих губ — горячее, прерывистое.

Целует.

Рука с поясницы падает на бедро, сжимает. Его губы — сухие, обветренные, солдатские. Он вцепляется в мою нижнюю губу, втягивает, прикусывает. Совсем чуть-чуть, на грани боли, а потом углубляет поцелуй, впуская мой язык, смешивая наше дыхание и мои слёзы.

Из моего горла вырывается звук — не то стон, не то всхлип. Что-то первобытное, выпущенное на свободу после года клетки.

Мои пальцы скользят по его затылку, сжимаются сильнее. Короткие волосы колются, но мне нравится — это он. Это настоящий.

Тяну его на себя, хотя куда ближе — между нами не осталось зазора. Я чувствую каждую пуговицу его формы через тонкую ткань своего топа. Чувствую, как бьётся его сердце — часто, громко, в унисон с моим.

Мы, наконец-то, отрываемся друг от друга. У меня кружится голова. Я, кажется, забываю, где нахожусь. Он всё ещё прижимается своим лбом к моему.

— Мурмайер! — за его спиной бежит Мэтт, я встаю на ноги обратно, замечая улыбку Пэйтона. Такую широкую, настоящую, мальчишескую — первый раз за этот год.

Около получаса его встречала семья. Его мама заплакала, поглаживая спину сына, а я наблюдала с улыбкой. Стояла чуть поодаль, не мешая, но и не отходя далеко. Смотрела, как он обнимает мать — так крепко, будто боится отпустить.

Я была счастлива увидеть его счастливым. Довольным. Живым. Рядом.

Он подкидывает на руках младшую сестру, пока та громко смеётся, и я вижу в этом жесте того самого Пэйтона — лёгкого, домашнего, которого год не было.

Бабушка берёт его лицо в свои ладони, рассматривая внука, вертит в разные стороны, замечает небольшой шрам над бровью.

— Ты похудел, — она выглядит так хмуро, будто собирается разбираться со всеми вышними, кто его недостаточно кормил.

— Там хорошо кормили, — он улыбается, обнимая всех подряд, пожимая руку отчиму.

Он хлопает его по плечу, отступает на шаг назад и кивает. Без слов. Мужское «я понял, я горжусь, добро пожаловать домой».

— Сукин ты сын! — шепчет Мэтт на ухо Пэйтону, пока они обнимаются. Парни хохочут, в шутку начиная почти драться.

— С возвращением, чувак, — другой парень подходит к нему, стукаясь кулаками. Что-то знакомое в этом парне. Сайлас. Тот самый? Друг Пэйтона и тот, о ком говорила Синтия? Мир тесен.

***

Вечером я вхожу первой в квартиру Пэйтона, пока он задержался на лестничной клетке с Мэттом.

Подхожу к окну, дёргаю шторы. Облако пыли взметается в воздух, кружится в луче уличного фонаря. Я чихаю, улыбаюсь сама себе. Всё как прежде. Но не так.

За спиной хлопает входная дверь, и я слышу голоса друзей.

Пэйтон подходит ко мне сзади, обнимая за талию, прижавшись подбородком к моему плечу. Теперь он в привычных серых штанах и чёрной футболке с принтом.

Такой, каким я всегда его видела.

— Пыльно здесь, — улыбаюсь, укладывая свои руки поверх его. Его пальцы переплетаются с моими. Тёплые, родные, живые.

— Приберёмся, — он улыбается мне в плечо. Я чувствую эту улыбую кожей, и по спине бегут мурашки.

Спустя время квартира наполняется людьми — близкие друзья Пэйтона.

Мэтт затащил в квартиру два шестипака пива. Пэйтон не успевает отходить, как уже обнимается с другим человеком. Он смеётся, хлопает по спинам, стукается кулаками. И в каждом его движении — облегчение. Свобода. Дом.

Я смотрю на него и всё ещё не могу привыкнуть, не могу перестать улыбаться.

Пэйтон смеётся, отвлекая меня из мыслей, после даёт подзатыльник одному из своих друзей.

— Сайлас, ты идиот.

Дверь хлопает снова, перевожу взгляд.

Руби.

Она скользит взглядом по комнате, находит Пэйтона и улыбается. Слишком сладко. Слишком приторно. У меня внутри всё сжимается, но я делаю глубокий вдох.

— Привет, солдат, — тянется обнять его. Он хлопает ей по спине — ровно раз, без ответного тепла.

— Спасибо, что пришла.

Я кусаю губы, усаживаясь на диване рядом. Наблюдаю.

Мэтт отвлекает Руби, а Пэйтон с улыбкой поворачивается ко мне. Подмигивает.

Ещё через несколько часов в квартире гудит лёгкая музыка, такая домашняя, почти уютная. Мне звонит Синтия, оповещая о том, что она подошла сюда.

На днях она забыла у меня свою зарядку для часов, и я взяла её с собой, чтобы она смогла забрать.

Я сказала ей о том, что вернулся Пэйтон, она поздравила меня. В её голосе было столько искренней радости, что у меня сжалось горло.

— Привет, Синти, — чмокаемся в щёки, я достаю из сумки зарядное.

— Привет! Ещё раз очень рада за тебя, моя хорошая, — обнимаемся. Её объятия тёплые, знакомые, и я на секунду закрываю глаза, чувствуя, как напряжение отпускает.

Слышу шаги позади себя, а мы стоим почти в дверном проёме.

— Значит, я не ошибся голосом, — я вижу удивлённое лицо моей подруги, когда она смотрит на Сайласа.

— О, — выдаю я.

— Привет! Так ты... друг Пэйтона, да?

Он кивает, и они мягко обнимаются. Я смотрю на них и чувствую что-то тёплое внутри — случайности не случайны.

— Пройдёшь? — спрашивает он у неё.

— Нет, спасибо, я после смены, ужасно хочу в кровать.

Понимающе кивает.

— Ещё встретимся, веселитесь, — я обнимаю её.

— Я и не знал, что вы знакомы, — Сайлас улыбается.

— Я тоже.

Прохожу дальше, возвращаясь в квартиру. Сердце бьётся ровнее — Синтия ушла, напряжение спало.

Пэйтон сидит в окружении парней, рассказывая подробно про бостонскую зиму. Я слышу его голос — живой, увлечённый, — и улыбаюсь. Он дома. Он счастлив.

Хотя он уже начинает пьянеть. Немного. Как и я.

Подхожу к столу, хватая бутерброд с ветчиной. Слышу голос Руби.

— Ты бы хотела, чтобы меня здесь не было?

Замираю. Усмехаюсь.

— По твоему взгляду было видно, — продолжает она.

— А ты не смотри на мой взгляд, — шиплю, разворачиваясь к ней лицом. Внутри всё закипает, — Я бы хотела, чтобы ты не лезла к Пэйтону.

— Это было давно.

— Недостаточно давно. Я помню. И ты помнишь.

Руби отводит взгляд.

— Я не лезу к нему сейчас.

— Сегодня ты несколько раз уселась к нему на диван, а потом пыталась схватить за руку, а ещё собиралась выйти с ним на балкон и покурить вместе.

— Всё, хватит, — отмахивается. Но я вижу, как дрожат её пальцы. Как она сжимает бокал. Как краснеют скулы.

Не желая разговаривать дальше, выхожу из комнаты. Потому что если останусь ещё на секунду — скажу что-то, о чём пожалею. А сегодня не тот день.

***

Мы остались вдвоём. Ночью.

Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, Пэйтон сидел рядом. Так близко, что бёдра почти соприкасались.

Выпила полторы баночки сидра и бокал чего-то сладкого. Мэтт пихнул. На языке оставался вкус яблока и чего-то тёплого, разливающегося по венам.

Пэйтон был пьянее. Сначала пил пиво, потом перешёл на виски. Немного совсем. Но глаза блестят ярче, улыбка становится медленнее, голос — ниже.

— Ты помнишь, как мы первый раз... — я замолкаю, засмеявшись, потому что резко забыла, о чём хотела сказать. Мысли путаются — от сидра, от его близости, от того, как пахнет его кожа.

— Что? — парень поворачивает голову ко мне, глаза блестят.

— Не помню, — запрокидываю голову назад, смеюсь сама над собой. — Я хотела сказать что-то важное про нас и забыла.

— Это называется «вино», — на его губах дрожит улыбка.

— Это называется сидр и дурацкий коктейль Мэтта.

Луна освещает наши лица. Серебряный свет ложится на его скулы, на ресницы, на руки, которые лежат на коленях.

Он смотрит на меня, тянется ближе.

— Ты красивая, — голос хриплый, почти шёпот.

Проводит пальцем по щеке, от скулы до подбородка, едва касаясь. Моя кожа горит под его пальцами.

Пальцы замирают там, где они остались, приподнимает лицо выше. Я не сопротивляюсь — только вздыхаю, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле.

Он наклоняется.

Губы накрывают мои — мягко, почти невесомо.

Я приоткрываю рот, отвечая ему, впускаю его язык, провожу пальцами по его шее, чувствуя, как бьётся пульс под кожей.

Я запускаю руку ему в волосы.

— Я скучала, — шепчу между поцелуями. — Не говори ничего. Я просто хочу сказать. Я скучала по этому. По тебе. По твоим рукам. По тому, как ты дышишь, когда я рядом.

— Авелин, — начинает он.

— Тсс, — я прижимаю палец к его губам. — Дай мне договорить.

Он замолкает. Только смотрит на меня — и в его глазах столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

Я убираю палец и снова целую его. На этот раз — крепче, требовательнее, с тем самым голодом, который я прятала весь вечер. Я целую его так, будто пытаюсь наверстать каждый день, каждый час, каждую минуту этого года разлуки.

Пэйтон зарывает — тихо, горлом — и притягивает меня к себе, усаживая на колени. Я ахаю от неожиданности, но тут же обхватываю его ногами за талию, прижимаясь всем телом.

— Осторожнее, я тяжёлая.

— Ты лёгкая, — отвечает он, вжимая меня в себя. — Как пёрышко. Как пушинка. Как...

— Как пушинка? Серьёзно? Ты сравнил меня с пухом?

— Я пьян, — напоминает он, и в его глазах — черти.

— Это не оправдание.

Пэйтон целует меня в уголок губ, потом в щёку, потом в шею — туда, где бьётся жилка, где кожа особенно тонкая и горячая. Я выгибаюсь, пальцы вцепляются в его плечи, и я закусываю губу, чтобы не застонать.

— Пэйтон, — выдыхаю ему в губы.

— М? — не отрываясь целует в уголок рта.

— Не здесь, — шепчу я. В его глазах — огонь.

В следующее мгновение он подхватывает меня — резко и сильно, одной рукой под лопатки, другой под бёдра — и поднимается с пола.

До кровати Пэйтон не доходит, поэтому вжимает меня в стену, к прохладной поверхности. Я вздрагиваю от контраста — холод краски и жар его тела.

Мои ноги обвивают его талию, притягивая бёдра к своим. Я чувствую его — твёрдого, горячего, даже через штаны — и низкий, долгий стон вырывается из груди.

Запускаю руки под его футболку, провожу ногтями по его животу, по рёбрам, по твёрдым мышцам спины.

Армия сделала своё дело: он стал жёстче, рельефнее, и я чувствую каждую линию его тела под своими ногтями.

Его рука скользит ниже, сжимает ягодицу, приподнимая выше. Я не успеваю застонать, как он накрывает мои губы своим ртом — жадно, властно, не оставляя воздуха.

Кровать скрипит, когда мы оба падаем на неё. Пэйтон нависает сверху, опираясь на локти.

Волосы рассыпаются по подушке, глаза блестят, губы приоткрыты. Я смотрю на него снизу вверх — и чувствую себя самой желанной женщиной на свете.

Его пальцы ложатся на край моей футболки, замирают, спрашивая разрешения. Я киваю — и он тянет ткань вверх.

Футболка скользит по телу, обнажая живот и рёбра, край кружевного лифчика. Я приподнимаюсь, помогая ему снять её до конца. Прохладный воздух касается кожи, и я вздрагиваю.

— Я скучал по этому виду, — шепчет он, проводя пальцами по моему плечу, по ключице. Его взгляд скользит по мне — медленно, жадно, запоминая каждую линию.

Наклоняется, целует в шею, всасывая кожу. Я чувствую, как на месте его губ расцветает тёплое пятно — завтра будет след.

Он спускается ниже, к яремной впадине, ещё ниже, туда, где начинается грудь. Тянет кружево вниз — сначала с одной чашечки, потом с другой. Грудь освобождается, и он замирает на секунду, просто глядя. Лунный свет чертит серебряные линии по моей коже.

Грудь приподнимается от вздохов, и он накрывает её ртом, когда я была на вдохе.

Его язык описывает круг вокруг соска, потом ещё один, потом он втягивает его в рот, посасывая, покусывая, не давая мне опомниться. Я выгибаюсь дугой, пальцы впиваются в его плечи.

— Пэйтон... — шепчу я.

Он переходит на другую грудь — такая же ласка, такая же нежность, смешанная с лёгкой грубостью. Мои ногти впиваются в его спину, бёдра начинают двигаться сами по себе, прижимаясь к нему, ища большего.

Пэйтон поднимает голову, смотрит на меня. Глаза тёмные, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла.

И снова целует — но теперь уже спускаясь ниже. По животу — дорожкой из поцелуев, каждым касанием губ заставляя мышцы сокращаться. Моё тело выгибается ему навстречу, не в силах контролировать себя.

Он добирается до края моих шорт — коротких, домашних, с каким-то смешным принтом на бедре. Проводит пальцами по резинке, по ткани, по открытой коже там, где шорты заканчиваются.

— Продолжай, пожалуйста, — скулю я, продолжая выгибаться. Я чувствую, как становится слишком жарко и мокро. Каждое его прикосновение — как удар тока, как вспышка, как долгожданное «наконец-то».

Он стягивает шорты медленно — сантиметр за сантиметром, целуя каждый новый участок обнажённой кожи. Бедра, колени, внутренняя сторона бедра — там, где кожа особенно нежная, где я вздрагиваю от каждого прикосновения.

Я остаюсь в одних трусиках — и он смотрит на меня снизу вверх, с края кровати, стоя на коленях. Я полулежу на подушках, раскинувшаяся, уязвимая, прекрасная. Грудь поднимается, на шее краснеет его засос, волосы разметались по подушке.

Он наклоняется и целует мой низ живота — туда, где заканчиваются трусики и начинается самая чувствительная кожа. Я выдыхаю — долго, со стоном — и откидываю голову назад, закрывая глаза.

— Пожалуйста... — шепчу я, сама не зная, о чём прошу.

— Что? — спрашивает он, целуя снова — чуть ниже, туда, где ткань трусиков уже мокрая на ощупь.

— Не останавливайся.

Он улыбается — я чувствую эту улыбку кожей.

Он медленно, намеренно медленно, тянет ткань вниз. Сначала с одного бедра, потом с другого. Его пальцы скользят по моей коже — горячей, влажной от пота и возбуждения — и я вздрагиваю от каждого прикосновения.

Трусики спускаются ниже, открывая лобок, мягкие изгибы.

Он отбрасывает их в сторону — туда, в темноту, где уже лежат моя и его футболки, где-то на полу остались шорты. И на секунду замирает, рассматривая меня полностью обнажённой.

— Боже, — выдыхает он.

Я притягиваю его за шею, впиваюсь в его губы — жёстко, голодно, кусая нижнюю губу, втягивая его язык, заглушая собственные стоны.

Он отвечает тем же. Его рука скользит вниз, туда, где между моих бёдер влажно и горячо. Он проводит пальцами по складочкам — и я вздрагиваю, бёдра раздвигаются шире, давая ему доступ, дыхание сбивается и становится чаще.

Он находит клитор — маленький, твёрдый, пульсирующий. Нажимает на него подушечкой пальца. Я вскрикиваю — коротко, сдавленно — и вцепляюсь в его плечи, оставляя красные полосы ногтями.

— Тише, — говорит он, хотя сам готов кричать.

— Не могу, — я закусываю губу, но новый стон всё равно прорывается, когда он начинает двигать пальцем — медленно, круговыми движениями, дразня, не давая мне того ритма, которого я хочу.

Он опускает голову, целует мою грудь — сосок уже твёрдый, чувствительный — и проводит языком вокруг, одновременно ускоряя движение пальца. Я стону громче, запрокидывая голову, вжимаясь бёдрами в его руку.

Он вводит палец внутрь. Медленно. Я чувствую, как моё тело принимает его, как мышцы сжимаются вокруг — тёплые, влажные, живые.

Пэйтон добавляет второй палец, растягивая меня там, подготавливая, хотя я готова давно — по влажности, по дрожи, по тому, как мои бёдра двигаются в такт его руке.

Он целует мой живот, спускаясь всё ниже, пока его губы не оказываются там, где только что были пальцы. Он убирает руку и заменяет её ртом.

Я вскрикиваю — громко, не сдерживаясь, — и моё тело выгибается так, что я почти отрываюсь от кровати. Пэйтон держит меня за бёдра, прижимая к себе, не давая уйти, и его язык двигается — медленно, намеренно, вылизывая каждую складку, находя самые чувствительные места, заставляя меня сходить с ума.

Он поднимает глаза — и я вижу его лицо, искажённое желанием, и от этого зрелища внутри всё переворачивается.

— Пэйтон, я сейчас... я сейчас... — мой голос срывается на всхлип.

Он убирает рот.

— Нет, — хрипло, поднимаясь надо мной. — Не сейчас. Я хочу быть внутри тебя, когда ты кончишь.

Я стону от потери — пустота там, где только что был его язык, кажется невыносимой. Но потом я вижу, как он стягивает свои штаны — торопливо, почти разрывая ткань — и всё возвращается.

Его член твёрдый, почти болезненно — тёмный силуэт на фоне окна, пульсирующий в такт его сердцу. Я смотрю на него с жадностью, облизываю пересохшие губы.

— Ты готова?

Я киваю — сил нет даже на слова.

Он входит.

Медленно. Дюйм за дюймом. Моё тело раскрывается ему навстречу — как цветок солнцу, как дверь ключу. Мышцы сжимаются вокруг него, тёплые, живые, соскучившиеся.

Он входит до конца и замирает. Прижимается лбом к моему, закрывает глаза — просто чувствует. Моё тепло. Мою влажность. Мой пульс, который бьётся в унисон с его собственным.

Начинает двигаться. Сначала медленно — раскачивая бёдрами, погружаясь внутрь и выходя почти полностью, дразня, заставляя меня стонать и просить больше. Его руки скользят по моему телу — по бёдрам, по талии, по груди. Везде, куда могут дотянуться.

Я обхватываю его ногами, прижимая ближе, глубже, и он ускоряется. Ритм становится жёстче, его бёдра вбиваются в мои с каждым толчком, кровать скрипит под нами, мир за окном перестаёт существовать.

Я кончаю первой — с громким, долгим стоном, выгибаясь дугой, вцепившись в его спину ногтями. Мои внутренние мышцы сжимают его так сильно, что он рычит — глухо, гортанно. Два толчка — и он выходит, кончая мне на живот, чтобы не рисковать.

Он падает на меня — тяжёлый, мокрый от пота, с сердцем, которое колотится где-то в горле. Я обнимаю его, прижимаю к себе, глажу по влажным волосам, по шее, по спине.

Мы лежим так — сплетённые, горячие, совершенно опустошённые и абсолютно полные, — пока дыхание не выравнивается, пока мир за окном не перестаёт кружиться.

Потом Пэйтон перекатывается на бок, притягивает меня к себе, укрывает одеялом. Целует в макушку, в висок, в уголок губ.

тгк – paytfnfks.