Наши особенности.

28 февраля

На календаре двадцать восьмое февраля, и Пэйтона нет уже десятый день. Десятый день я ловлю себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут, хотя прекрасно знаю — ответа не будет. Десятый день я перечитываю наши старые сообщения, пытаясь найти в них хотя бы намёк на то, почему он исчез. Десятый день я живу в состоянии подвешенности, когда каждый звук уведомления заставляет сердце пропускать удар, а потом разочарованно замирать.

Я переживаю. Снова.

Меня напрягает это. Само чувство — когда ты не знаешь, где человек, что с ним, и главное — что у него в голове. Я думаю о том, что если мы будем меньше общаться, он разлюбит меня. Эта мысль въедается под кожу, пускает корни, разрастается где-то в груди колючим кустом. Боюсь. Я очень боюсь этого.

За это время я сделала ему несколько видеосообщений. Записывала их вечером, когда в комнате становилось тихо, когда можно было говорить шёпотом, чтобы никто не слышал. Я рассказывала ему о своих днях, о том, что купила новую книгу, что на улице потеплело, что я скучаю. Ни одно из видео не было просмотрено. Даже начало. Даже первая секунда.

В обед я просто валяюсь в кровати. За окном серое небо, на подоконнике засохший кактус, который я вечно забываю полить. Лень наваливается тяжёлым одеялом, сковывает руки и ноги.

И разбавляет эту скуку звонок.

Пэйтон.

Я принимаю вызов, прежде чем успеваю подумать. Прижимаю телефон к уху — кажется, слишком сильно — и замираю.

— Я тебя люблю ахренеть как, — начинает он с ходу, без приветствия, без паузы, как будто мы и не расставались. — Я соскучился очень за это время.

Его голос — хрипловатый, чуть уставший, но такой родной — ударяет куда-то в солнечное сплетение. Я улыбаюсь. Не могу сдержать улыбку, даже если бы хотела. Уголки губ поднимаются сами собой, и я прикусываю нижнюю губу, пытаясь унять эту дурацкую дрожь, которая проходит по всему телу.

— Я тоже, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Как твои дела?

— Отлично, — говорит он, и я слышу усмешку. — Телефон только отдали. Гниды.

Я хихикаю — коротко, нервно, счастливо. Вскакиваю с кровати. Нужно что-то делать, двигаться, иначе это ощущение внутри разорвёт меня на части. Начинаю ходить по комнате кругами — от стола к окну, от окна к двери, от двери обратно к столу. Потом зачем-то иду на кухню, открываю кран, начинаю мыть посуду, хотя она была чистая. Мне просто нужно снять это с тела — эту вибрацию, это напряжение, это счастье.

— За что забирали? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Короче, — выдыхает Пэйтон. — У нас с Итаном закончились сигареты. А увал нам не дали. В чипке была только ссаная корона. Мы договорились с типом на КПП, чтобы он отпустил нас на десять минут. До магазина буквально — он у нас напротив части. Мы сгоняли, купили блок сигарет, всё окей. Пришли в кубрик, положили. Объявили ПХД. Пришёл старшина, стал смотреть всё у всех. И нашёл блок сигарет. Говорит: «Откуда?» Мы говорим: «Мол, остался с того увала». А на КПП стоят камеры. Он увидел, что мы выходили. И в наказание поставил сутки в наряд и забрал телефоны. Вообще должен был на три недели, но отдал пораньше.

Я хожу по комнате кругами, прижимая телефон одной рукой крепче к уху, будто боюсь, что сигнал может оборваться в любую секунду.

— Господи, что за ужас? — смеюсь я. При нём я почти всегда смеюсь. Даже когда страшно, даже когда грустно — он заставляет меня смеяться.

— Армия, — вздыхает он. — Такая армия.

— Без сигарет слабо, да? — присаживаюсь на край кровати, смотрю в окно. За стеклом всё то же серое небо, но теперь оно кажется светлее.

— Без тебя слабо, — его голос становится тише, мягче. — А без сигарет — так, слабовато.

Я улыбаюсь. Чувствую, как растягиваются уголки губ, как разглаживается всё, что было сжато последние десять дней. Сердце внутри бьётся сильнее обычного — так сильно, что, кажется, он может услышать это через динамик.

Мы говорим ещё несколько минут. Обо всём и ни о чём. О том, как он устал, о том, как я скучала, о том, что скоро, наверное, станет легче.

Лучше просто слушать его голос. Просто знать, что он здесь. Просто быть.

***

15 марта

Последний раз мы общались с Пэйтоном в самом начале марта. Первые несколько дней после того звонка он отвечал — коротко, отрывисто, но отвечал. А потом снова пропал.

Снова тишина. Снова я проверяю телефон каждые полчаса. Снова перечитываю его последнее сообщение — сухое, ничего не значащее, пытаясь выжать из него хоть какой-то смысл. Снова боюсь.

Сегодня — день рождения одного друга отца. Меня почти заставили идти. Мама долго уговаривала, говорила, что «надо показаться», что «люди обидятся», что «неудобно». Я не хотела. В последнее время мне ничего не хочется.

Праздник — такой же серый, как и погода за окном. Взрослые люди с натянутыми улыбками, тосты за здоровье, закуски, которые никто не ест. Я сижу в углу, смотрю в одну точку и думаю о Пэйтоне. Где он. Что делает. Почему молчит.

Мне становится так скучно, что я готова лезть на стену.

Я отмахиваюсь от всех приездом близкой подруги из Лос-Анджелеса. Вру, конечно. Никто ниоткуда не приезжает. Но они верят — или делают вид, что верят, — и я быстро ухожу, прихватив с собой бутылочку слабоалкогольного напитка. Просто чтобы согреться. Просто чтобы голова стала чуть тише.

Дома я записываю Пэйтону видеосообщение. Смотрю в камеру, улыбаюсь — хотя на самом деле мне совсем не весело. Говорю, что скучаю. Что надеюсь, у него всё хорошо. Что жду. Нажимаю «отправить» и смотрю, как сообщение уходит в пустоту. Не просмотрено. Конечно, не просмотрено.

Часов в семь вечера я засыпаю. На удивление, сон приходил ко мне очень рано последние дни — наверное, потому что организм просто не выдерживает этого постоянного напряжения. Я сворачиваюсь калачиком под одеялом, и темнота забирает меня.

Я буквально подрываюсь с места, когда слышу грохот из коридора.

Сердце ухает куда-то вниз. Телефон падает на пол — я слышу глухой удар пластика об ковёр, но оставляю его без внимания. Выхожу из комнаты босиком, на ватных ногах.

Коридор залит тусклым светом из прихожей. Мама держит за плечи отца, пытаясь его удержать. Он шатается — весь какой-то чужой, незнакомый. Мама садится на тумбочку рядом, тяжело дыша.

Я замечаю небольшую красную вмятину на его лбу. Морщусь — от брезгливости, от страха, от непонимания.

— Что происходит? — мой голос звучит слишком громко в этой тишине.

— Напился у них, — мама говорит отрывисто, с силой. — Хотел обуться и упал. Ударился лбом, немного рассек. Да разуйся ты! — переключает своё внимание на отца, пытаясь скинуть с него кроссовки.

— Пошли на хер обе! — отец бубнит что-то невнятное, слова сливаются в кашу. Но это «обе» я разбираю отчётливо.

Я помогаю маме донести его до комнаты. Он тяжёлый — будто мешок с камнями. Мы кое-как укладываем его хотя бы на край кровати. Он сразу же закрывает глаза, тяжело дышит открытым ртом.

— Последи за ним, — говорит мама, выпрямляясь. — Я сбегаю в аптеку. Тут рядом.

Я приподнимаю брови.

— Одна? Я?

Мама кивает, не глядя на меня. И выходит из комнаты.

Я остаюсь одна с пьяным отцом. У него из лба всё ещё сочится кровь — почти засохшая, тёмно-красная, неприятная. На тумбочке стоит стакан с водой, который остался ещё с утра. Я достаю из шкафа полотенце — чистое, белое, — выливаю на него воду из стакана.

Пытаясь не прикасаться к отцу больше, чем нужно, я протираю его лоб. Он шипит, что-то бормочет — не разобрать.

— Принеси воды, — шипит он, не открывая глаз.

Я приношу. Возвышаюсь над ним, наблюдая, как он залпом выпивает жидкость, проливая половину на грудь.

— А где телефон мой? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами, оглядываясь. Вспоминаю, что в коридоре видела его сумку. Молча разворачиваюсь и метнусь туда. Сердце стучит бешено — просто бешено, как у загнанного зверька.

Нахожу телефон. Возвращаюсь. Отдаю ему.

Он кивает, едва заметно, и я покидаю комнату.

Захожу к себе. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза.

Боюсь.

Я очень боюсь пьяных людей.

В голове одна картина. Одна, намертво врезавшаяся в память.

Отец, которого душит мой дедушка. Тоже пьяный.

Я была в младших классах, когда увидела это. На улице. Посреди дождя. Дедушка прижимал моего папу к какому-то забору, задрав его голову чуть выше, перекрывая дыхание. А потом меня увели — чья-то рука легла на плечо, кто-то загородил обзор — и я ничего больше не видела.

Но я помню это.

Это снова перед моими глазами. Каждый раз, когда я слышу пьяный голос. Каждый раз, когда вижу нетвёрдые шаги. Каждый раз, когда чувствую запах алкоголя.

Руки трясутся. Я смотрю на них — на свои пальцы, которые ходят ходуном — и не могу остановить.

Из комнаты отца доносится звук коротких видеороликов на высокой громкости. Короткие, резкие звуки, которые режут тишину.

Я беру телефон. Открываю диалог с Пэйтоном. Его нет в сети — зелёная точка под именем не горит. Но мне нужно это сказать. Мне нужно выплеснуть.

И я выписываю ему текст. О том, что случилось. О том, что я боюсь. О том, что он единственный, кто может меня успокоить, даже просто прочитав эти слова.

«Я действительно боюсь», — пишу я. И нажимаю «отправить».

Ответа нет. Конечно, нет.

***

16 марта

На следующий день, около пяти вечера, он появляется.

Я вижу зелёную точку под его именем, и внутри всё переворачивается. Я жду. Смотрю, как появляются три точки — он печатает.

«Пьяный бред», — отвечает Пэйтон.

И мне не нравится эта реакция. Так же, как мне не нравилась его реакция на предыдущие сообщения — на те, где я рассказывала о своих страхах, о тревоге, о том, как скучала.

Слишком сухо. Слишком коротко. Слишком холодно.

«Почему ты не рассказываешь, что происходило две недели?» — пишу я, чувствуя, как в груди разрастается тревога.

«Ничего интересного».

Я смотрю на экран. Четыре слова. Четыре сухих, пустых слова, которые зачеркивают две недели моего ожидания.

«Гениально, — печатаю я. Пальцы дрожат, я несколько раз попадаю не по тем буквам. — Ты расстраиваешь меня сейчас».

Он в сети. Я вижу это. Он читает.

И не отвечает.

Я очень напряжена. Тело дергается — нервный тик, который появляется в моменты сильного стресса. Глаза стекленеют. Я смотрю в одну точку на стене и почти не моргаю. Держусь из последних сил.

Через минуту — которая тянется как час — прилетает ответ. Обычный знак вопроса.

«?»

Я напрягаюсь ещё сильнее.

«Приходишь спустя время и вообще ничего, так, как будто это нормально», — пишу я.

«А что не так? — отвечает он. — Типа, я что-то дохрена плохого сделал?»

«Я говорила об этом?»

«"Как будто это нормально", — цитирует он. — Ты намекаешь на это».

Я выдыхаю. Глубоко. Пытаюсь собрать мысли в кучу.

«Тебя не было почти две недели, — печатаю я медленно, стараясь подбирать слова. — Я думала, предполагала, почему тебя нет. Скучала. Но обычно ты рассказываешь что-нибудь — почему не было, что было. Хотя бы о том, что тоже скучал. А тут — как будто какой-то холод. Вот и расстроило».

Руки трясутся. Я зажимаю телефон покрепче, чтобы он не выскользнул.

«У меня просто нет настроения, — пишет он. — Не знаю. Что-то не так, но я не понимаю что».

«Об этом можно сказать сразу, — отвечаю я почти умоляюще. — Ибо я накручу и перекручу себя пятнадцать раз».

«Извини».

Одно слово. Одно пустое слово.

«Говори хотя бы что угодно, — пишу я. — Нет настроения, достало. Я ведь тоже хочу слышать тебя, Пэйтон».

Он просматривает. Просто просматривает. Я вижу, как сообщение меняет статус на «Прочитано».

И всё.

Ни ответа. Ни трёх точек. Ничего.

Дорога слезам.

Я откладываю телефон. Смотрю в потолок. Чувствую, как слёзы подступают к горлу, как ком встаёт поперёк дыхания. Я не плачу. Нет. Я слишком устала, чтобы плакать.

Я просто лежу. И жду.

Как всегда.

***

17 марта

На следующий день я пишу ему снова. Я знаю, что не должна. Знаю, что это выглядит отчаянно. Знаю, что он может прочитать и снова промолчать.

Но я пишу.

«Пэйтон, любимый мой, — начинаю я. — Разговаривать со мной будешь?»

Он не в сети.

Я проверяю через час. Не в сети. Ещё через час — всё так же.

Почти в десять вечера я пишу снова.

«Я тебя жду. С настроением ты или нет».

И ответ прилетает моментально — так быстро, что я вздрагиваю. Он был в сети всё это время? Просто не хотел отвечать?

«Попозже напишу».

«Произошло что?»

«Нет, занят немного».

Я смотрю на экран. «Немного». Он занят «немного». Две недели молчания — это «немного».

Я ничего не пишу в ответ. Просто выключаю телефон и кладу его на тумбочку экраном вниз.

Если я не буду видеть его имя — может быть, мне станет легче.

Не становится.

***

19 марта

Я пишу снова.

Знаю, что слабая. Знаю, что обещала себе не делать этого. Но молчание убивает быстрее, чем любой ответ — даже самый холодный.

Ответа нет. Я сильно переживаю. Настолько, что аппетит пропадает окончательно, а сон превращается в короткие, рваные отрезки темноты, из которых я выныриваю с колотящимся сердцем.

Я сжимаю телефон в руках, оглядываюсь по сторонам. Мы сидим в общей комнате — я, Вэнс и ещё кто-то из наших. Я не вслушиваюсь в разговор, пока Вэнс не садится на диванчик рядом со мной.

— Авелин, — говорит он, глядя на меня с какой-то странной серьёзностью. — Ты же понимаешь, что может значить, если парень приходит через две недели и даже не объясняется?

Мы успели помириться после той сцены в парке. Вроде как. Я рассказала ему о своих переживаниях — не всё, конечно, но достаточно, чтобы он понял.

— Не говори так, — отвечаю я, и снова по телу бегут мурашки. — Нет. Он не разлюбил. Не мог.

Вэнс смотрит на меня. Что-то хочет сказать — и не говорит. Просто вздыхает и отворачивается.

Я благодарна ему за это молчание.

Потому что если он скажет это вслух — мне придётся признать, что это возможно.

А я не готова.

***

22 марта

В десять утра мне пишет Пэйтон.

Я вижу уведомление, и всё внутри переворачивается. Сердце — уже привычно — пропускает удар.

«Привет, как ты?»

«Утютю, пришёл, — пишу я, стараясь, чтобы голос в голове звучал легкомысленно. — А я десять минут назад проснулась. Ты как?»

«Завидую, — отвечает он. — Я вот в увале».

«С настроением хоть?»

«Я всегда с ним».

«Ага, а тогда?»

«Это было неделю назад».

Я хихикаю — коротко, нервно, облегчённо. Он в нормальном состоянии. Он не злится. Он просто... был не в духе. Да, наверное, так.

Хотя меня напрягает то, что мы даже не обсудили это с ним. Ни его молчание. Ни мои слёзы. Ни ту пропасть, которая разверзлась между нами на эти две недели.

Но я проглатываю это.

Как всегда.

***

23 марта

Через несколько дней.

Я очень устало выползаю из магазина, дожидаясь админшу, которая закрывает входную дверь на ключ. Сумка тяжело оттягивает плечо, ноги гудят после смены — я сегодня была на ногах с утра, и сейчас единственное, чего я хочу — это горячий душ и кровать.

— Пока, Авелин, — говорит админша.

Я поднимаю руку в знак прощания и разворачиваюсь в другую сторону.

Замечаю, что на лавочке рядом кто-то сидит. Знакомая фигура — худощавая, ссутулившаяся, в тёмной куртке. Он оборачивается, услышав шаги позади, смотрит на меня.

Каспер.

Я поднимаю брови, смотрю на себя — на свои уставшие глаза, на растрёпанные волосы, на сумку с продуктами. Не самый лучший вид для случайной встречи с бывшим.

— Не хочешь пройтись? — спрашивает он.

Впереди темнота. Пару светлых фонарей — и всё, пустота.

Я киваю. Не знаю зачем. Наверное, от усталости не хочется спорить.

Мы шагаем по улице. Он что-то рассказывает — о том, что у него новая девушка. Не Тати. О том, что на работе всё нормально. О том, что он скучал по нашим разговорам.

— Бабник, — улыбаюсь я.

— Я? — он поворачивается ко мне. — Если б шанс был, я бы тебя вернул. Таким дебилом был.

Я останавливаюсь. Рассматриваю его лицо — это он шутит?

— Угомонись, Каспер.

Он виновато улыбается.

— Ладно, ладно, тихо. Всё в прошлом уже. Придурком был, говорю же. Тати шалавой оказалась. Если бы сразу тебя послушал — всё окей бы было. Но понимаю сейчас. Анализирую. Ты бы всё равно к Пэйтону вернулась.

Мы снова продолжаем идти.

— Да, — говорю я тихо. Это правда.

— Ну вот, — он вздыхает. — Считай, тоже заменяла его.

Мы молчим какое-то время.

— После разговора того, — говорит он. — Осадок остался.

— Ты обижен.

— Минус вайб в том, что у нас раньше была эта... — он замолкает, подбирая слово. — Хрень. И я привык с того времени к тому, что... А у тебя бойфренд сейчас.

— Ты сильно цепляешься за то, что было, — отвечаю я. — А я пыталась с тобой нормально общаться, потому что не вспоминала об этом.

— Сложно общаться с тем человеком, с которым было больше, чем просто дружба, — он тяжело вздыхает, засовывая руки в карманы.

— Я говорю тебе — ты сильно цепляешься.

Каспер останавливается. Становится передо мной. Смотрит прямо в глаза — так пристально, что мне становится немного неловко. Я чувствую его взгляд на своём лице — тяжёлый, напряжённый.

— Извини, блядь, — говорит он, и голос его дрожит. — Что я не такой человек. И не могу просто забить хер на то, что между нами, сука, было. Я так же не могу общаться спокойно с бывшими девушками. Потому что у меня были чувства и отношения с ними, и после этого я не могу воспринимать просто общение. Извини, что изменился и не такой, как раньше.

Я молчу.

Я не понимаю, что ему сказать. Да и не хочу, наверное. Не знаю.

Он понимает моё молчание. Просто возвращает темп ходьбы — медленный, тяжёлый, как и мои мысли.

***

24 марта

Дома я укутываюсь в плед, хлебаю горячий чай из большой кружки — той, с трещиной на ручке, которую жалко выбросить. Телефон гудит от сообщений.

Я открываю диалог с Каспером.

«Один вопрос, — пишет он. — Ты уже сказала Пэйтону, что мы разговаривали?»

«Нет, — отвечаю я. — Его нет пока».

«А где он? Спит?»

«Да».

«А говорить собиралась?»

Я задумываюсь. Смотрю на чайную ложку, на отражение лампы в тёмной жидкой поверхности. Наверное, и правда не буду рассказывать. Зачем? Ничего серьёзного не произошло. Каспер просто выговорился. Я не сделала ничего плохого.

«А надо?» — пишу я.

«Не надо», — отвечает он.

И я решаю просто проигнорировать этот разговор.

***

25 марта

Я весело шагаю домой. Настроение — выше неба, потому что я хорошо сдала презентацию по физике. Преподавательница даже не заваливала меня! Я закрыла эту чёртову тему и теперь могу выдохнуть.

Звонит Пэйтон.

Я принимаю вызов, улыбаясь так широко, что скулы начинают болеть.

Мы немного болтаем — о его службе, о моей учёбе, о всякой ерунде. Но я чувствую, как стыд пожирает меня изнутри. Он сидит где-то в солнечном сплетении, тяжёлый и липкий. Нужно рассказать ему о разговоре с Каспером.

И я рассказываю.

— Урод, блядь, — голос Пэйтона становится резче. — Да ясен хер ты мне расскажешь. А у него что, яиц нет? «Не надо»...

Я чувствую, как стыд отпускает. Как напряжение уходит из плеч. Я сделала правильно.

— У него отсутствует обычная мужская солидарность, — продолжает Пэйтон. — От юбки к юбке шарахается.

— Он мне настроение испортил.

— Мразь аморальная.

— Когда я тебе что-то не рассказывала вообще, — говорю я, перекатывая ногой камушек на дороге.

— Что?

— Ну не тупи, Пэйтии, — смеюсь я.

— Всё, я понял. Бошка не варит.

— Ты сонный, что ли?

— Да. Я с наряда. Не спал ещё.

— Сколько не спал?

— Сутки. Как проснулся вчера — так всё, не спал ещё.

Я отвлекаюсь от разговора, смотрю на проезжающую машину, но он продолжает:

— Ну Каспер даёт жару. Он пустышка. Тот самый тип парней, которыми пользуются, чтобы заменить кого-то.

— Так и было, — говорю я тихо.

— Никакого самоуважения нет у человека, как и яиц. Написал бы мне, о том, что ты ему симпатизируешь. Но нет, он предпочёл сказать всё тебе. И при этом не говорить мне. Хотя у нас была похожая ситуация, когда ты была в отношениях с Ником. Я писал ему.

Я удивляюсь. Я не помню этого. Мне даже не показывали.

***

31 марта

Пэйтон просто проигнорировал меня.

Я пишу ему в шуточной форме — что-то вроде «угрожающей записки», смайлики, преувеличенное возмущение. Он не отвечает весь день. И следующий.

Первого апреля, когда я уже начинаю сходить с ума, приходит сообщение:

«Прости, малыш. Нас дрочат сейчас конкретно. Бошка не варит».

***

Я почти год дружу со всеми этими ребятами и многое о них поняла.

Я сдружилась с Синтией, которая казалась мне тихой и скучной. Сьюзи ушла из нашей компании.

Синтия любит Вэнса, надеется, что вернет отношения с ним, но он увиливает от них. В их общении нет ничего, кроме эмоциональных качелей.

Жалко видеть ее такой, но, пока она влюблена, ничего не поймет.

Сегодня мы решили устроить прогулку в парке, я долго ломалась, ведь я теряю интерес к своим друзьям. Из за их поступков.

В нашу компанию пришла сестра Дилана. Хлоя. И Вэнс очень сильно «прилип» к ней. Шутки, подкаты.

Переодически я смотрела на Синтию, она расстроена, даже если скрывает.

Вэнс и Хлоя идут впереди, смеясь над чем то. Синти замедляется, потом резко ускоряется и вклинивается между ними.

— Ой, Хлоя, можно тебя на минутку? У меня важный разговор к тебе.

Дилан настороженно смотрит на девушек, провожая из взглядом. Я не слышу о чем они говорят.

Хлоя округляет глаза, смотрит на Синтию, потом на Вэнса.

— Он просто рассказывал мне ситуацию, схожую с моей! Мы не флиртуем, успокойся, – выкрикивает Хлоя, да так, что мы все услышали и повернулись к ним.

Синти краснеет.
— Я не про то, я просто.., – метает взгляд по асфальту.

Коул цокает, закатывая глаза. Вэнс подходит к ним, злобно рассматривая Синтию.

— Что ты ей сказала?

— Ничего, просто..Хлоя, прости, ладно?

— Мне неприятно, я вообще не причем.

Все идут молча, Синтия каждый раз пытается подойти к Вэнсу, но он только отходит.

Меня напрягает их ситуация.
— Скажи мне, зачем она это устроила? Испортила всем прогулку, – говорит Коул Дилану, вполголоса,но я слышу, как и другие рядом.

— Потому что бегает как.., – замолкает, ища культурное слово, я смотрю на них. Морщусь.

Моя подруга оборачивается, рассматривая парней.
— Да что вы все привязались! Я ничего такого не сделала, – почти срывается.

Затем поворачивается Вэнс.

— Знаете что? Я больше в этом не участвую, – переводит взгляд на Синт, — Ты бегаешь за мной, я даю тебе шанс нормально пообщаться, ты начинаешь устраивать сцены ревности. Я отстраняюсь, ты плачешь всем, какой я плохой. И сегодня ты испортила прогулку всем, потому что тебе показалось, что я смотрю не на тебя. Мне надоело.

— Вэнс, я просто..

— Нет, ты не умеешь просто себя вести, иди к психологу, серьезно. А мы без тебя прогуляемся.

Вэнс разворачивается, собирается уходить, а за ним Коул и Дилан. И Хлоя.

Я вижу, как Синтия кусает губы, подхожу к ней. Обнимаю за плечи.

— Синтия, ты правда перегнула, мы устали от этого цирка, – произносит Коул напоследок, я смотрю на него, прогоняя жестом.

Мы садимся на лавочку рядом, я беру ее за руки, слегка поглаживая.

— Синь, я понимаю твою боль, правда.

Но она только шмыгает.
— Они все считают меня ненормальной.

— Ты просто устала и сорвалась, это бывает. А Вэнс мог бы быть мягче.

Она молчит, скидывая слезы с щек.
— Перестань бегать за ним, ладно? Попробуй.

Кивает.
— Больше не буду.

Я целую её в щеку, пытаясь утешить. Она стала мне дорога.

6 апреля

Ночью у меня случился огромный прилив любви к Пэйтону.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок, и чувствовала, как грудь распирает от этого огромного, необъятного чувства. Оно не помещалось внутри — оно выплёскивалось через край, заставляло улыбаться в пустоту, дышать чаще, моргать чаще.

Господи, как я рада, что он есть в моей жизни.

Я рада, что мы не сдались. Самое главное — что мы не потеряли статус особенных. Надеюсь на это. Цепляюсь за эту надежду, как за спасательный круг.

Пэйтон остаётся единственным парнем, который вызвал во мне столько эмоций. Заставил любить как-то иначе — не так, как я любила раньше. Глубже. Больнее. Сильнее.

Я в жизни не старалась так, как для него. У меня нет человека ближе, чем он. Он самый родной и близкий. Как моя опора. Душа. Сердце.

И то же самое я выписала ему. Очередной раз.

Я писала долго — стирала, переписывала, снова стирала. В итоге отправила тот самый, первый, настоящий текст. Без фильтров. Без попыток казаться сильнее, чем я есть.

Просто — я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю.

Он ответил к вечеру.

«Моя ты девочка, — начал он. — У меня мурашки по коже пошли. Для своих годов у тебя очень обширный и разнообразный словарный запас. На твоём фоне я кажусь каким-то необразованным ишаком, ха-ха.
Мне очень приятно это всё читать и понимать, насколько я дорог тебе. Так же, как и ты мне. Недаром говорят, что противоположности притягиваются.
Я безумно люблю тебя. Правда. Порой я делаю необдуманные вещи, могу проявлять холод, но это никак не влияет на моё отношение к тебе.
С тобой я не такой, как с другими. Кто-то может посчитать меня грубым, злым, неприкосновенным — так скажем. Как Итан говорил: «К тебе как не подойдёшь, ты всё время хмурый». Но только с тобой я другой. Только ты одна знаешь, какой я на самом деле.
В жизни я пытаюсь скрыться под маской холодного человека. Но никто никогда меня не понимал так, как поняла ты.
Я доверил тебе всё. Семью. Друзей. Прошлое. Рассказывал про самые тяжёлые для меня времена. Ты была со мной рядом всегда. Поддерживала. Говорила приятные и важные для меня слова. То, что ты любишь меня. То, что я важен тебе. То, что ты гордишься мной.
В такие моменты я чувствую себя самым счастливым и благодарю вселенную за то, что мы встретились.
Спасибо тебе за всё, маленькая моя».
Мои глаза скользят по сообщению. Я читаю его раз, второй, третий. Каждое слово отпечатывается где-то глубоко внутри.
Я улыбаюсь. Готова заплакать — но не плачу. Просто сижу в тишине своей комнаты и чувствую, как тепло разливается по всему телу.

«Самое главное, — пишу я. — Ты доверил мне себя».

«Да, — отвечает он. — Целиком и полностью. Я хочу, чтобы ты со мной оставалась той маленькой девочкой, которую я полюбил. И которая была со мной всегда».

«Заделал мне хорошего настроения».

«Взаимно, — пишет он. — Так же, как и ты мне. Для этого мы и есть друг для друга. Разве не так? :)»

Я смотрю на экран. На этот смайлик — простой, состоящий из двух символов, но такой тёплый.

Ты для меня, а я для тебя.

тгк – paytfnfks.