Наши особенности.

17 октября.

Половина одиннадцатого ночи. За окном уже давно не город — сплошная чернота, которую изредка разрывают далёкие одинокие фары машин. Я почти засыпаю, свернувшись клубком под одеялом, щекой уткнувшись в край подушки. Телефон лежит рядом — так близко, что я чувствую вибрацию даже сквозь сон.

Резкий громкий звук вырывает меня из дремоты. Я дёргаюсь, сердце пропускает удар.

— Авелин, я сейчас возьму дробаш, и нахрен всех перестреляю, — голос Пэйтона — рваный, злой, пропитанный чем-то тяжёлым.

Я переворачиваюсь на спину, с усилием открывая слипающиеся глаза. В комнате темно, только экран телефона светится бледным пятном.

— Что? — тру лицо ладонью, голос хриплый со сна.

— Как воспитывают таких долбаёбов, у меня все нервы измотаны, — он тяжело выдыхает, и я слышу это — всю усталость, всё бешенство, которое копилось, наверное, не один час.

— Каких?

Я правда ничего не понимаю. Только чувствую: его накрыло.

— Таких, блядь.

— О господи, — выдыхаю я, проводя рукой по лицу, будто это может меня прогнать окончательно.

— Все, без слов. Я сейчас покупаю билеты и сваливаю, задрали, кретины. Им жёны не дают, или че.

Я прикусываю губу — машинально, почти до боли. Не знаю, что ответить. В такие моменты я всегда его побаиваюсь. Не то чтобы боюсь — скорее замираю внутри, потому что чувствую: его сейчас лучше не трогать. Словно внутри него разрывается что-то, и любое неосторожное слово может попасть под горячую руку.

— Что случилось? — спрашиваю осторожно, тише, чем обычно.

— Приходит старшина перед вечерним построением, и на весь кубрик: Мурмайер, я подхожу, потом: Дэвис. Итан подходит, он начинает, какого хрена нас не было на утреннем построении, а мы всю ночь дежурили в санчасти, и нам дали отсыпной. Мы говорим ему это, он раз врезал мне подзатыльника, потом Итану, мы начинаем, мол, какого х.., он такой, берет меня, и около моего лица: скажи мне, кто главный в части? я ему назло говорю второго старшину, он мне лещину, начал на нас орать, я думал, он голос сорвет, отправил нас на второй этаж, помогать логистам, мы все перетаскали, все сделали, приходим на вечеруху, это старье: Мурмайер, восемьдесят отжиманий, у меня глаза как копейки, я говорю, мол, я только что был у логистов, у меня все болит. Короче, сделал сорок, и я понимаю, что больше не могу, встаю, он начинает орать, какое же я хамло, теперь я дежурю у рмпшников две ночи, две, сука, ночи, мне не спать двое суток, а потом мне даже отсыпной не дадут, как обычно пять часов сна.

Он выдыхает — резко, шумно, будто только что пробежал марафон. Я за это время успела полностью проснуться, даже зевоты не осталось. В голове прокручиваю каждое его слово.

— Почему он второй раз к тебе пристал? — спрашиваю тихо.

— Влюбился, наверное.

Я хмыкаю — не зло, скорее устало.

— Не спать, начиная с этой ночи?

— Да. На шашлык его пустить.

— А этого Итана почему не пригнул? — в моём голосе любопытство.

— Потому что он соглашался с ним, везде.

— Подсос, — выдыхаю я.

— И не поспоришь.

— И как держаться тебе?

— Молча.

— Ну ты залетел конечно, я думала, я уже что то сделала.

— Если бы.

Я улыбаюсь краешком губ. Скидываю одеяло с ног — в комнате прохладно, но сейчас не до того.

— А тебе так и хочется что бы я что то натворила.

— Я бы не отнесся к этому серьезно.

— А если человека убью?

— Мне насрать, — и я снова смеюсь. Коротко, нервно, но тепло.

— Руби сериал советовала, он длинный, теперь буду две ночи его смотреть, а то говорил «времени нет», сука, бойся своих желаний, мысли материальны.

Я морщусь, услышав это имя. Оно неприятно царапает внутри, но я проглатываю это чувство.

— Зато у тебя впереди полно времени.

— Я бы предпочел его на сон тратить, а не как овощ ходить, — теперь он усмехается, и в этой усмешке — горечь.

— Я за тебя посплю.

— Класс, — его голос звучит недовольно, и по телу разбегаются сотни мурашек. От интонации. От того, как коротко и сухо он это сказал.

— Ну все, тише.

— Все, даже диалог не вяжется.

Я молчу. Пальцы сжимают край простыни. Не знаю, что ответить.

— Ты злой, мне стремно что то не то сказать, — признаюсь я почти шёпотом.

— Правильно, ничего не говори, так же лучше.

В груди что-то сжимается.

— Ну начинается, я ведь общаюсь с тобой.

— Да, ты просто мне отвечаешь.

— Не смей говорить так, — сажусь на край кровати, ноги касаются холодного пола.

— Так и есть.

— Нет.

— Я же «злой», со мной же нельзя поговорить, «я боюсь что то сказать», ты серьезно сейчас? Это ещё больше раздражает.

— Не начинай сейчас, — прошу я, и уже жалею, что вообще открыла рот.

— Что не начинать? Заткнуться? Перевести тему? Да, ты права, отложим все на потом, это мы любим.

Его срывает. Я это слышу по голосу — он становится жестче, быстрее.

— Пэйтон, я не знаю в какой момент что я не так общаюсь с тобой, я знаю, какой ты бываешь злой, поэтому, мне показалось, если я буду веселой, то получу, — выдыхаю я и начинаю кусать ноготь на большом пальце. Нервно, привычно.

— Круто.

— Ну Пэйтон, ты серьезно?

— В плане?

— То, что сказал до этого?

— Что именно? Я не сказал никакого вывода, нормально, пожалуйста, формулируй вопрос.

— Блять, я не имею никакого желания сейчас или потом ссориться, я сказала тебе о том, что думала, но вместо этого я этим раздражать начала, можешь ведь проигнорировать, если мои слова так бесят тебя?

— Окей.

Я сбрасываю звонок.

Телефон летит на кровать. Сама я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Внутри всё кипит. Ну серьёзно — что за бред.

***

20 октября.

Прошло три дня. Мы не разговаривали ни разу. За это время я успела остыть — та злость, которая жгла в ту ночь, почти исчезла, оставив после себя только горькое послевкусие и скуку по его голосу.

Я беру телефон, смотрю на пустой диалог с ним, и решаюсь написать первой.

« — Пэйтон, это совсем какая то глупая хрень, я не хочу снова играть в молчанки из за этого. Ты ведь знаешь, что интересен мне больше, чем кто либо, и тогда я просто оставалась на спокойном тоне, и я всегда тебя слушаю.»

Пальцы дрожат. Я не знаю почему. Может, от холода. Может, от того, что страшно — вдруг он не ответит. Но я нажимаю «отправить» и откладываю телефон экраном вниз.

***

21 октября.

Ответ приходит только на следующий день.

« — Забыли, прости, я был на эмоциях.»

Я улыбаюсь — искренне, облегчённо. Сразу захожу в чат.

« — Как дела, эмоциональный мальчик?»

« — Все круто, твои как?»

Коротко. Сухо, но лучше, чем молчание.

Чуть позже замечаю: он репостнул моё недавнее видео к себе. Без подписи. Вообще без единого слова. Раньше он всегда что-то писал — подкалывал, оставлял смайлик. А сейчас — пустота.

И видео, которые я ему отправляла, — рилсы, смешные, короткие — он просто проигнорировал.

« — Тебя не учили отвечать на мои рилс?»

« — Мне лень.»

И он вышел из сети.

Я смотрю на серый кружок офлайн и чувствую: что-то не так.

***

24 октября.

Апатия накрывает, как тяжелое одеяло, из которого не вылезти. Она теперь всегда со мной — как первая любовь, только без розовых очков.

Я почти ни с кем не общаюсь. Сижу дома. Каждый, кто пишет или звонит, раздражает меня даже простым «привет». Господи, как я ненавижу этот мир.

Ничего не хочу. Совсем ничего.

Хочу забиться в угол комнаты и рыдать в темноте.

Пожалуйста, забудьте меня.

Я тянусь к телефону — он лежал рядом всё это время, но я не брала его несколько часов. Смотрю на экран, на его имя.

« — Я так скучаю по тебе. Не хватает.»

Пальцы замирают. А потом начинают печатать снова.

« — Такое дерьмо началось в последнее время, опять головные боли, когда пытаюсь уснуть, они просто постоянные, таблетки не помогают, снова эта задышка, я не могу уснуть, не хочу что то делать, что делала раньше, хотя, я знаю себя, я ведь творческий человек, но в последнее время я полный ноль. Я думала, что все нормально, но это навалилось очень резко, я не хочу даже есть, общаться с кем то тоже не хочу, такое мерзкое чувство. Вчера я так наобщалась с ребятами, теперь мне противно от них. Я не знаю, выгорание, моральное истощение, я не знаю, я не хочу быть спокойной от таблеток.»

Тело дрожит. Мне страшно. Страшно вываливать это всё — даже ему, самому близкому. Но я задерживаю дыхание и нажимаю «отправить».

Потом откидываюсь на подушку и смотрю в одну точку.

Отношения на расстоянии — это тяжело.

Тяжело — не то слово. Это когда ты не можешь ощутить его рядом. Не видишь блеск в глазах. Не знаешь, каким парфюмом от него пахнет сегодня. Не можешь прийти к нему домой просто так, взять за руку, провести пальцами по его губам — мягким, тёплым, живым.

Это оказалось тяжелее, чем я думала.

Но я не думаю о расставании. Нет. Я просто знаю: это нужно пережить. Это этап. Момент. Длиною в год. Мы обязаны справиться.

Я хочу справиться.

***

25 октября.

« — Пока ты сама себе не поможешь, тебе никто не сможет помочь, ищи замену таблеткам, ищи то, что выделяет в тебе дофамин, ты губишь себя, ты сама же загоняешь себя в угол, к примеру, тебе хреново, ты сидишь дома, уходи к друзьям, подругам, так тебе будет легче, намного легче, отвлекайся от своих мыслей, а не провоцируй их.»

Я читаю это сообщение несколько раз. Внутри — ничего. Пустота, в которой плавает только одно желание.

« — Пэйтон, я люблю тебя.»

Это всё, на что хватает сил. Одна фраза. Без прикрас. Без объяснений.

***

26 октября.

« — И я тебя люблю, как ты себя чувствуешь?»

Я лечу в чат, как будто меня отпустили с привязи.

« — Камень с души упал как тебе выписала все.»

И это правда. Я выдохнула. Впервые за много дней.

***

27 октября.

Мы почти не общаемся. Я чувствую себя отвратительно. Мне не хватает его — так, что внутри всё сковывает в тугой узел.

Хочу снова слышать его голос.

И вот ночью — звонок.

— Как у тебя с моралкой? — его голос резкий, но в нём беспокойство. Он не скрывает его.

Я улыбаюсь в темноту.

— Я высказалась, мне стало легче, но по прежнему ни с кем общаться не хочу.

— Такая же херня, выгорание лютое сейчас.

Я морщусь — не от боли, от совпадения.

— У двоих сразу, судьба?

— Может быть.

— Я так по тебе скучаю, — почти шёпот. Слова вылетают сами, без разрешения.

— Я тоже скучаю, маленькая, но сейчас такой период, я не знаю как сказать.

— Как есть.

— Меня жесть как все раздражает, каждое лишнее действие, это даже не осеннее обострение, просто хуище, поэтому, не обижайся на меня, если не звоню, не пишу, значит, я просто не хочу трогать тебя, не хочу обижать.

Я киваю — хотя он не видит.

— Я не обижаюсь за это, скучать скучаю, но мы уже многое прошли, и это в том числе, я тебя люблю очень.

Мы говорим ещё немного. Пока оба не начинаем клевать носом. Я засыпаю с телефоном у уха и с лёгкой улыбкой.

Впервые за долгое время — хотя бы немного счастлива.

***

28 октября.

« — Привет, красотка, как дела твои?»

Я замечаю сообщение только вечером, когда возвращаюсь с учёбы. На улице уже темно, сумка тяжёлая, голова гудит.

« — Привет, родной, голова болит, твои как?»

Отправляю. Но его уже нет в сети.

К вечеру меня разбирает окончательно. Давление подскочило, внутри всё горит, в ушах звон — как будто кто-то включил радио на пустой частоте.

Мать примчалась с работы, накормила таблетками. Сама я даже встать не могла — ноги ватные, голова чугунная.

***

11 ноября.

Пэйтона нет. Тот разговор был последним.

Я переживаю. Скучаю. Пишу сообщения — десятки, в пустоту. Он не заходит в сеть.

Вечером захожу в комнату к матери. Отец на работе.

— Мам, я отчислиться хочу, — говорю, переступая порог.

Она откладывает телефон. Смотрит на меня — медленно, внимательно.

— С чего такие мысли?

— Я чувствую, что это не мое, и у меня, наверное, будет не аттестация по двум предметам.

— А ты нашла куда хочешь поступить?

— Нет, я не хочу.

Мать приподнимает брови. Я знаю этот взгляд — неодобрение.

— И что? Все будут учиться, с образованием, а наша что? Ушла и не хочет?

— Я пойду работать, корочка сейчас не так важна.

— Ты доучишься.

Я вылетаю из комнаты, хлопнув дверью так, что дребезжит стекло. Слёзы — сами, без спроса.

Поздно вечером — звонок.

Пэйтон.

Почти две недели тишины, и вдруг — его имя на экране. Тело начинает трясти мелкой дрожью.

— Ты пришёл, — улыбаюсь в трубку, голос предательски дрожит.

— Конечно, куда бы я делся?

— Я скучала.

— Что случилось, малышка? Ты писала мне вчера о истерике.

— Я расскажу тебе чуть позже, — сейчас я просто хочу побыть с ним. Без соплей.

— Рассказывай сейчас.

— Как ты вообще сам? — пытаюсь уйти.

— Со мной все хорошо, вот ты как?

— Давно тебя не было.

— Есть такое, почти две недели.

— У меня за это время столько раз давление жахнуло, — ложусь в угол дивана, заматываю ноги в мягкий плед.

— Я скучала, — повторяю, потому что это главное.

— Я тоже, сука, от телефона отвык. Авелин, рассказывай, что произошло.

— Была аттестация, и я не смогла вытянуть математику и ещё кое что, разревелась, сказала что хочу отчислиться.

Кусаю губу.

— Нельзя исправить?

— А мама начала шарманку, мол, все учатся, а ты что?

— Это твой выбор в первую очередь.

— Срать они хотели.

— Авелин, тебе учиться, тебе получать образование, просто сделай выводы сама для себя, это твое будущее, а не их, я прекрасно понимаю, какого это. Но в первую очередь ставь себя на вышку.

— Я заметила, что в учебе я считай немощь.

— Так исправляйся, с какими предметами у тебя проблемы? Господи, интернет виснет, все в телефоны залезли.

— Математика, физика, у тебя напряжка была?

— Конечно, всем выдали телефоны, сейчас от счастья обоссуться. Так, что с математикой? Что вы сейчас проходите?

— Логарифмы.

Пэйтон замолкает. На секунду — дольше, чем обычно.

— Так, ну, тема не из лёгких, — я улыбаюсь. — Хотел умного включить, помочь по матану, думал, может теоремы какие-то, синусы, косинусы, корни.

— В том году были.

— У меня у самого беда, кстати, на шестьдесят девять баллов сдал, буквально четырёх не хватило до пяти.

— Намек? — в моём голосе смех.

— В смысле?

Я смеюсь уже в голос.

— Забей.

— Не опошляй меня, я только примерным солдатом стал.

И я снова смеюсь. Впервые за долгое время — легко, без напряжения.

***

25 ноября.

— Ты мне нравилась, — говорит Каспер, усаживаясь за стол.

Я шуршу рядом в доме Дилана, переставляя какие-то вещи, но голос заставляет меня замереть.

— А мне ты зачем это говоришь? И вообще, ты ныл о Дине и Тати.

— Да не нужны мне были Тати, Дины, мне ты нравилась.

Я смеюсь — неловко, сбито.

— А от меня сейчас что требуется?

— Чем Пэйтон лучше меня?

Я смотрю на Каспера. Он поджимает губы в тонкую полоску — ждёт ответа.

— Я не буду на это отвечать.

***

10 декабря.

Пэйтона нет месяц.

Месяц я без него.

Я скучаю. Ни один способ не заставил его зайти в сеть. Я переживаю — сильно, по-настоящему. Зима началась без него. Снег, холод, короткие дни — всё мимо.

И вдруг — звонок.

— Привет, малышка.

Я прикладываю телефон к уху, и по телу бежит дрожь — от облегчения, от радости, от того, что он вернулся. Улыбка расползается сама собой.

— Где ты был?

— В армии, — смеётся. — Я прочитал текст твой, с ноября правда, и хочу сказать, что мне тоже безумно тяжело было это время, я вообще без связи был.

— Мне так приятно, я люблю тебя, прям пиздец люблю, может ты не особо это замечаешь, но я сам по себе такой, я не умею это выражать, но очень пытаюсь.

— Я так скучала, — выдыхаю я, мну пальцами край простыни.

— Знала бы ты, как я скучаю.

— Меня трясти начало.

— Почему? Что случилось?

— Это от тебя.

— Что я сделал уже?

— Это всегда было.

— Что нового-то?

— Ничего, дом, больница, дом, — и сны. Грёбаные сны.

— Что ты хочешь на новый год?

— Ничего, как твоё самочувствие?

— Всё хорошо, не переживай, и я реально спрашиваю.

— Зачем?

— Как зачем? Я хочу сделать тебе приятно, разве это плохо?

— Неа, но я не знаю, что хочу.

Я перебираюсь в свою комнату — холодно, пол ледяной. Закутываюсь в плед.

— Ну, расскажи мне что-то, — прошу, потому что диалог начинает затухать.

— Так, ну, что тебя интересует?

— Всё, что связано с тобой, — хихикаю.

— О как, я не знаю, что рассказывать.

— Почему без связи был?

— Как бы смешно это не звучало, я телефон в ведре утопил, вчера в увал выходил, забирал из ремонта.

— Как?

— Мы пхд наводили, а там ведро с мыльной водой, ну я хотел тряпку кинуть, у меня в одной руке был телефон, в другой тряпка, и кинул телефон.

Я смеюсь — искренне, громко.

— А так как он был уже утопленный, я его на карьер терял, то второй раз он не пережил, пришлось полностью менять плату.

— Это из оперы: выкинул конфету а фантик в рот.

— Типо того, — смеётся он.

— Надеюсь, ты новые анекдоты не выучил.

— Короче, стоят в поле два барана, один говорит: беее, второй отвечает: бля, тоже самое хотел сказать.

Я морщусь.

— Ну Пэй, снижаешь планку, я это слышала.

— Обижаешь меня ты. Окей! Знаешь, что говорят синоптики, когда у них умирает один сотрудник?

— Минус один.

— Сегодня минус один, — говорим мы одновременно.

Я улыбаюсь.

— Да блять, ладно.

— Все вы одинаковые.

— А ты говорила, что я особенный.

— Самый особенный.

Я решаюсь. Рассказываю о Каспере.

— Пока тебя не было, Каспер решил выяснить со мной отношения, ну и...

— Что, блять? Ты с Каспером встречаешься?

— Что? Нет! Ты как подумал об этом?

— Ты сказала.

— Отношения, если что, есть и дружеские.

— Поверю.

— Думаешь, я способна быть с кем-то на стороне и с тобой? Это что за унижение.

— Ты не способна быть ни с кем, кроме меня, такова природа, — он усмехается, и я тоже.

— Я знаю это, я иногда думала, что тяжело будет видеть себя с кем-то, если это не ты.

— Так тоже нельзя, всё может случиться, мы ни от чего не застрахованы.

— Я знаю.

— Ты слишком привязана ко мне, это не может меня не радовать конечно, но, мало ли что.

— Вообще-то страшно с тобой расходиться.

— Как и мне с тобой.

— Пэйтон, есть кое-что, что я хочу рассказать.

Тело дрожит. Но я решила.

— Мне стыдно.

— Давай, рассказывай.

— На прошлой неделе, недавно, или даже в начале этого года, я не рассказывала, но мне постоянно снились сны, это было прям реалистично максимально, в которых меня бросал ты, уходил либо к другим, касаемо твоих бывших или подруг, и постоянно то ли оскорблял, в кратце полная противоположность твоего отношения ко мне, и чуть ли не каждый раз я просыпалась с паникой.

Кусаю губу. Чувствую вкус крови.

— Это всего лишь сны, надеюсь, ты не придаешь им значения?

— Нет, просто тяготят, что снится часто.

— Я рядом, всё хорошо, я никогда не причиню тебе вреда, правда, больше никогда. Я бросил пить, бросил наркотики, состояние невминоза больше не будет, я очень надеюсь на это, а в трезвом уме, я убью себя, но никогда не трону тебя, ты это знаешь.

На глазах выступают слёзы. Я моргаю, чтобы они не упали.

— Только оберегать будешь?

— Обижаешь, в смысле будешь, я и оберегаю.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

— Подожди немного, я сделаю чай, руки мороз, трясёт, — лениво встаю с кровати.

— Тебе холодно?

— Да. Ещё сегодня я забирала результаты из больницы, в одной больнице гемоглобин сто семьдесят пять, в другой сто шестьдесят пять.

— Бедная моя, пей чай и накройся одеялом, носочки одела?

Грею чайник.

— Мне ещё долги писать.

— Брр, учеба, слава богу, я прошёл этот этап.

— У меня семнадцатого числа зачёт по айти, веришь в меня?

— Спрашиваешь ещё? Конечно верю, ты умница.

— А ещё я недавно снова грохнулась с лестницы.

— Под ноги вообще не смотришь, как так-то?

— Я не знаю, как это вышло.

— Всё же, надо быть аккуратнее.

— Летать только и буду.

— А я ловить, — улыбаюсь.

Рассказываю про друзей — как раздражают.

— Ставь рамки, если тебя всё раздражают, просто объясни это, так ты можешь потерять многих, не думаю, что ты хочешь этого.

Ещё час.

— ...Ты ешь еду, которая сверху покрыта слоем масла?

— Я всё ем.

— Проблемно у нас будет, — смеюсь.

— Меня жесть в сон клонит, я спать.

Голос его становится тише, медленнее.

— Сладких снов, малышка.

Воздушный поцелуй. Я слышу этот звук — тихий, тёплый.

И засыпаю с телефоном в руке.

тгк – paytfnfks.