Наши особенности.

Моя кухня превратилась в хаос. На столе три разделочные доски, рассыпана мука тонким белым слоем, напоминающим первый снег, помидоры, несколько ножей, брошенных в спешке, и неприятный на запах сыр горгонзола, который, кажется, пахнет даже не едой, а чем-то забытым в холодильнике на пару жизней назад.

Синтия сидела за столом, руки испачканы в прилипшей муке — она размазывала её по пальцам машинально, словно это помогало ей думать. Волосы, выкрашенные в винный оттенок, падали на лицо.

— Кстати, мы поссорились с Вэнсом, — произнесла я, и хотя уже прошло более десяти дней, я только решилась об этом рассказать. До этого слова застревали где-то в горле, как тесто, которое никак не хочет расставаться с ложкой.

— Да? Почему? — Синтия подняла бровь, продолжая возиться с мукой.

— Он у тебя истеричка, — и она смеётся, активно закивав головой, и в этом смехе столько знакомой мне легкости, что я невольно улыбаюсь в ответ.

— Мы расстались с ним из-за его шуток. Точнее, он сказал, что я их не понимаю.

Я улыбаюсь. Это глупо. Настолько глупо, что даже обижаться уже не хочется — только пожимать плечами и двигаться дальше. Но внутри всё равно остаётся крошечный холодок: неужели юмор важнее человека?

— Э-э, Авелин, — подходит ко мне Синтия, заглядывая в сотейник с таким видом, будто там скрывается тайна мироздания. — Ты уже минут двадцать готовишь этот соус и ни разу не добавляла соль.

— Не боишься, если я пересолю? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает та самая неуверенность, которая живёт во мне всегда, когда дело касается мелочей. Крупное я решаю быстро, а вот щепотка соли способна загнать меня в ступор.

— А ты не боишься, если я прямо сейчас уйду отсюда и пойду унижаться перед Вэнсом? — отвечает Синтия с таким безупречно серьёзным лицом, что я не выдерживаю.

Я смеюсь, наклоняя солонку над сотейником. Соль сыплется белым водопадом, и мне почему-то становится легче.

— Досаливай, и перца добавь. Смело. Ты не экскаватор, еда не развалится, — командует Синтия, уже отвернувшись к холодильнику. Она тянется к холодильнику, доставая оттуда бутылку вина, которую мы купили перед этим — тёмное стекло блестит под тусклым кухонным светом, и я чувствую, как напряжение покидает мои плечи.

Сегодня отличный вечер.

— Так, вино открыто, бывших обсудили, пицца готова, — радостно пищит подруга, усаживаясь за стол. Она пододвигает к себе бокал, и красная жидкость плещется о стенки, пахнет ягодами и чем-то уютным.

— У тебя волосы с цветом вина сливаются, — подмечаю я, разглядывая её красные пряди. В самом деле — в этом свете невозможно понять, где заканчивается напиток и начинается Синтия.

Уголки её губ приятно дёргаются вверх. Она ничего не отвечает, но я вижу — ей приятно. И мне от этого приятно вдвойне.

***

26 сентября

Резкий звонок заставляет меня дёрнуться, хотя, я не знаю, где лежит мой телефон. Комната утопает в полумраке, за окном уже темно, дождь барабанит по подоконнику, и я зарылась в плед так глубоко, словно пыталась спрятаться от всего мира.

Телефон запутан в пледе. Я нащупываю его на ощупь, сбрасываю одеяло, и холодный воздух тут же атакует мои ноги.

— Ты так резко пришёл, — хихикаю, отвечая на звонок Пэйтона. Голос звучит сонно, но внутри уже просыпается тепло — оно всегда приходит вместе с его именем на экране.

— Могу уйти, — его голос слишком серьёзный, и я хмурюсь, хотя он этого не видит.

— Нет.

— Ты какой-то злой, что за реакция? — я подхожу к окну, прикрывая его на режим проветривания. Подоконник мокрый из-за дождя уже, я и не заметила. Капли собираются в маленькие лужицы, и в них отражается жёлтый свет фонаря с улицы.

— Да меня прёт, сука, — он тяжело выдыхает, и это заставляет меня хмуриться ещё больше. Я сжимаю телефон крепче, пальцы холодеют от стекла подоконника.

— Почему?

— Мы в процедурном, ждали очереди, а там санитарка молодая работает, ну, лет двадцати, двадцати пяти, она нагибается, чтобы достать ампулы какие-то, а тут знакомый мой, ей по заднице дал, и она так испуганно на него посмотрела. Я говорю, мол: что ты творишь, извиняйся, а он начал: ты её уже трахал? Мне казалось, у меня из вен скоро кровь наружу польётся, я говорю: выбирай выражения, быстро извинился, ты ведёшь себя как животное. И начал его гасить, но не физически, а словесно, он начал злиться и врезал мне, только он не жданул. Я отвернулся, чтобы спросить, всё ли хорошо с девушкой, он начал колотить меня по голове, у меня зазвенело в ушах, я перекинул его через себя, и начал ногами по голове. Мне так стыдно, боже, в итоге нас двоих отчитали, хотя я отстаивал свою позицию, а этот хач нихрена не понимает, городит какую-то херню, которая старшине в зад не упёрлась.

Я кусала губы, выслушивая Пэйтона, некоторые из его слов отражались эхом, пульсировали где-то в висках. Перед глазами вставали картинки — тот самый процедурный кабинет, стерильный свет, испуганная девушка, и Пэйтон, который заслоняет её собой. Моё сердце колотилось так, будто это не он, а я стояла там.

— Он мудак. Как ты себя чувствуешь?

— Да я нормально, это он слабак.

Улыбаюсь. Внутри всё ещё трясёт, но улыбка прорывается сама собой — от облегчения, от гордости, от того, что он у меня такой.

— Расслабься, Пэй.

— Уже, мне в три вставать, в наряд заступать.

— Ох, — я самой себе машу головой, будто он может это увидеть. За окном дождь всё идёт, и мне хочется сказать ему что-то ещё, но слова застревают в горле — их слишком много, все разные, ни одно не подходит.

— Я, может быть, завтра напишу, днём. Если смогу, сейчас потому что уже состояние отврат, спать ужасно хочется. Не обижаешься?

— Ты дурак? Нет, конечно, иди спи.

— Вдруг, — улыбается. Я слышу эту улыбку в его голосе, и она греет лучше любого пледа.

— Люблю тебя, — срывается с моего рта. Я не планировала этих слов, они вылетают сами, как выдох, который слишком долго держали в груди.

— Сладких снов, маленькая, и я тебя люблю.

Я кладу телефон на подоконник и смотрю в окно. Дождь размывает огни города, и я думаю о том, как сильно горжусь Пэйтоном. Нет, не потому что он поколотил мужика, а за то, что заступился за девушку. Это достойно уважения.

Я улыбалась, лёжа на кровати, каждый раз вспоминая его слова по пятнадцатому кругу. Они кружились в голове, как заевшая пластинка, но мне не надоедало. С каждым повторением внутри разгорался маленький тёплый огонёк.

***

4 октября

С того момента Пэйтон не появлялся, и я сильно волновалась. Телефон молчал, сообщения оставались без ответа по несколько часов, и я прокручивала в голове сотни сценариев — от самых безобидных до тех, от которых в груди разрасталась холодная пустота. Мало ли что могло там случиться.

Новые таблетки помогали мне, хотя я и принимала дозой выше, чем прописал мне врач. Та доза мне слаба. Я знаю, что так нельзя, но иногда легче раздавить в ладони лишнюю капсулу, чем лежать в темноте и считать трещины на потолке.

Третий час дня.

Я только зашла в дом, ужасно зла на Патрицию. Я её ненавижу.

Гребанная тройка. Хотя я уверена, что могла бы вытянуть на четвёрку, но она поставила три из-за некоторых старых долгов. Внутри всё кипит, я сжимаю ключи так сильно, что металл впивается в ладонь. Несправедливость — это когда ты сделала всё, что могла, а тебя всё равно толкают лицом в грязь.

Иду на кухню, выискивая в холодильнике что-то, чем можно быстро перекусить. Холодный свет из морозилки падает на лицо, и я щурюсь. Несколько бутербродов с плавленым сыром — отлично.

Пытаюсь напечатать сообщение Пэйтону одним пальцем, пока второй держу бутерброд и кусаю. Экран телефона кажется слишком ярким для этого серого дня.

«Привет, маленькая, я буквально на пятнадцать минут, дрочат ужасно.»

«Что там?» — отправляю я, прожёвывая хлеб.

«Нагрузки большие, много рмпшников, осенний призыв, всем всё надо.»

«Много кого?» — я не знаю, что значит это слово, но спрашиваю, потому что хочу быть частью его мира, даже если тот полон непонятных терминов и суровых будней.

«Рота молодого пополнения, новички, в общем.»

Я улыбаюсь, забывая о тройке, о Патриции, о несправедливости этого дня. Внутри расправляется что-то сжатое, как кулак, который наконец разжали.

«Ты мне прям настроение поднял.»

«Для этого я сюда и пришёл ;)» — отвечает он, и я почти вижу его ухмылку.

Проходит несколько минут, и он снова уходит. Но теперь я знаю его причину. Уже легче. Я доедаю бутерброд и смотрю в окно, где серое небо постепенно темнеет.

***

Снова привычный дом Дилана, вся компания, и даже Каспер.

Гостиная утопает в полумраке, на столиках пустые банки, кто-то курит на балконе, запах табака смешивается с ароматом дешёвого парфюма и чего-то сладкого. Я ожидала увидеть Каспера с Тати, но он один. Сидит на подлокотнике дивана, сжимая в руке пластиковый стаканчик, и смотрит куда-то в сторону.

— Привет, что-то мы плохо закончили в последний раз, — подходя ко мне, говорит почти тихо Каспер.

Я поднимаю на него глаза, слегка приподняв в удивлении брови. Сердце на секунду замирает — не от страха, а от неожиданности. Я не ожидала, что он заговорит первым.

В последний раз — разговор, который был в первых числах сентября — я сказала, что Тати шалава.

Так оно и было! И между прочим, он был со мной согласен когда-то, пока я не вернулась к Пэйтону, а он к ней.

Я не знаю, как я сказала это снова, но что было — то прошло. Он разозлился тогда, сказав, что я вообще охренела. И Тати слышала мои слова. Ну и сам Каспер обозвал меня в ответ.

— И что? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Внутри всё ещё живёт маленькая, колючая обида, но она уже не такая острая, как месяц назад.

— Извиниться хотел. Прости, пожалуйста, за это.

Улыбаюсь. Невольно. Потому что я не ожидала от него этих слов.

— Что на тебя нашло?

— Стыд.

Морщусь, вглядываясь в его глаза. В них нет ни капли алкоголя, только усталость и что-то ещё — может быть, искренность.

— Ты пьян?

— Нет.

— Прощаю.

— Надеюсь, правда. Не хочу, чтобы ты злилась на меня.

— Господи, что происходит? Ты с Тати расстался? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает любопытство. Я не хочу быть злой, но внутри шевелится маленькое «а что, если».

— Нет. Я правда решил извиниться и изменить ситуацию.

А я не собираюсь извиняться. И не буду. Я стою на своём, и этот холодок внутри меня — не жестокость, а просто усталость оправдываться за то, во что я верю.

— Изменить ситуацию? Что? Каким образом?

— Не знаю.

Жмёт плечами, и этот жест — такой беззащитный, детский — немного смягчает меня.

— Всё, окей, простила.

— Спасибо.

Киваю, в желании найти Дилана, поэтому, аккуратно проскользнув мимо, дабы не задеть его плечом, ухожу. Но внутри остаётся странное чувство — не тепло, но и не холод. Что-то среднее, как вода, в которой уже почти растаял лёд.

***

7 октября

С обеда Пэйтон был довольно активным, что радовало меня. Сообщения приходили одно за другим, иногда с фотографиями, иногда с голосовыми, и я ловила себя на том, что улыбаюсь как дура, глядя в экран. Хотя, я почти отвыкла от этого. Привыкла не спать ночами, дожидаясь его, привыкла к тишине, которая длилась часами, и к тому, как сердце сжималось при каждом новом уведомлении.

И весь день мы с ним на связи.

— ...Ты телефонистка, — говорит Пэйтон, и я чувствую, как он улыбается, я тоже. Его голос в динамике звучит немного искажённо, но это всё равно лучший звук за сегодня.

— Что? Кто?

— Не знаю, я в тиктоке видел.

— Я Пэйтоносексуалистка, — выпаливаю я и тут же понимаю, что язык сломала. Слова слипаются в один нелепый комок, и я смеюсь сама над собой.

— Вот это по-нашему, пойдём в карты, Пэйтоносексуалистка.

Я смеюсь. Громко, искренне, запрокидывая голову назад. Если бы кто-то увидел меня сейчас со стороны — сидящую на кровати в растянутой футболке, с растрёпанными волосами и дурацкой улыбкой на лице — он бы подумал, что я сошла с ума.

Но смешно было до момента, пока я не проиграла несколько раз подряд. Несколько — это семь.

— Каюсь, победу можешь забрать себе, — с издёвкой произносит, пока я закатываю глаза.

— Ты просто ошалел.

— Нет, ты мне лучше ответь на тренд в тиктоке. Снова.

«Опиши наши отношения на языке машин», — говорит он, и я слышу в голосе предвкушение.

— Сообщением напишу, — отвечаю я, хотя внутри уже всё кипит от нетерпения. Что он придумает?

Через минуту приходит сообщение.

«Я сидел и думал, нужна ли машина сейчас? Но всё же решился. При покупке я думал, что отгоняю недолго, но я вбухал много сил в данный аппарат, так что даже не думаю о продаже. В итоге кузов в идеальном состоянии, красивый и ухоженный. Салон, колёса, бампер — всё в ней идеально. Фары карие, глубокие, модель стоковая и не нуждается в тюнинге. Газует без всяких толкачей, и разгоняется быстро, до сих пор на ней катаюсь без малейшей поломки.»

Я читала, улыбаясь. Каждое слово отдавалось теплом где-то в груди. Он описал меня. Описал нас. В этих дурацких машинных терминах было что-то невероятно нежное.

— Так, что такое кузов? — спрашиваю я, хотя догадываюсь.

— Корпус в целом.

Проходит ещё время, и Пэйтон всё ещё со мной. Я отодвигаю все дела, все мысли о колледже, о Патриции, о тройках — остаёмся только мы. И этот вечер.

— Кстати, у тебя что, день сегодня лёгкий?

— Нет, мне просто насрать.

— Это как понимать? — я выгибаю бровь, хотя он этого не видит.

— Ну, я сегодня дежурный по этажу, по сути, я сейчас должен ходить следить за всеми, но я просто сказал: если кто-то накосячит, отправлю на плац.

— Плац — это жесть?

— Да.

Мы общаемся до самого вечера, пока Пэйтону не пришлось куда-то отойти на время. Динамик замолкает, и комната снова наполняется тишиной — но теперь это спокойная тишина, а не та, от которой хочется кричать.

Эдди вытащила меня погулять, чисто вдвоём.

Мы так давно не виделись, помимо колледжа. Улица встречает нас холодным ветром, фонари уже зажглись, и лужи блестят маслянистыми пятнами.

Я чувствую вину, что потеряла интерес к нашей дружбе, но, видимо, ей есть с кем водиться, и она не особо парилась на этот счёт. Эта мысль колет где-то в груди, но я отгоняю её — не хочу портить вечер.

По началу мы были вместе, гуляли вдоль парка, пока не встретили знакомых Эддисон. Нескольких парней. Они стояли у скамейки, курили, смеялись, и в воздухе пахло мокрыми листьями и табаком.

И они заставили нас хоть немного выпить — аля, так веселее.

Я отказывалась, но Эдди всё же смогла уговорить меня. Её голос звучал так настойчиво и весело, что я сдалась. Но, так как я непьющий человек, меня унесло почти быстро.

Меня шатало, мне было жарко и весело. Мир стал мягче, краски — ярче, а все тревоги куда-то уползли, спрятались в тени. В моменте несла какой-то бред, от которого моя подруга смеялась. И я.

— Я хочу... рыбу, — прикрываю глаза и выдыхаю, ощущая, как холодный воздух обжигает горло.

Дошла почти до своего дома, зайдя в магазин. Уже готовая рыба в моих руках в маленькой коробочке. Я сжимаю её, как величайшее сокровище.

«Я таья люблю.»

Моё отправленное сообщение Пэйтону почти час назад. Пальцы не попадали по буквам, но он поймёт. Он всегда понимает.

А следом — фотография внезапной моей хотелки, то есть, рыбы.

«Дразнишь, сучка.»

Прилетает ответ спустя полчаса. Я чувствую, как мои виски пульсируют. Голова начинает болеть где-то на подходе к дому, но я стараюсь не обращать внимания.

Звонок.

— Пэйтоооон, я настолько веду ЗОЖ, что впервые за свои годы услышала от других, что я пьяна, — говорю я, падая на кровать. Одеяло сбилось комом под боком, и я даже не пытаюсь его расправить.

— Ты че, пьянюга, — смеётся он, и этот смех растекается по моей комнате, согревает её лучше любого обогревателя.

Я смеюсь тоже.

— Ты когда успела?

— Когда ты ушёл. Мы пошли гулять с Эддисон.

Я выделяю контекст «С ЭДДИСОН», вкладывая в эти три слова что-то важное. Пусть знает.

— Прям с Эддисон?

— Агааа.

— Потом встретили её друзей, поболтали возле магазина, потом по району тудааа, сюда, — моя рука описывает в воздухе хаотичные круги, которых он, конечно, не видит.

— Понял. Сколько выпила?

— Пэйтон! Вообще почти ничего, мой организм и от этого охренел, — возмущаюсь я, хотя понимаю, что звучит это не очень убедительно.

— Ну, так. Что пила хоть?

Я смотрю в потолок. Белая краска, трещина в углу, кружок света от лампы. Не помню.

— Секс на пляже, две бутылки, ии... бора... э, не помню, — кашляю, потому что горло пересохло.

— Брр, холодно, — продолжаю я, потирая предплечья, хотя в комнате тепло.

Пэйтон просто молча выслушивает поток моих мыслей. Я болтаю без остановки, перескакивая с темы на тему, и он не перебивает.

— Пить тебя с собой не беру, — заключает он, когда я на секунду замолкаю.

— Пэйтооооооооон, — я повышаю голос так быстро, как и снижаю. Звучит жалобно, даже для меня.

— Руки холодные, — всё равно продолжаю я, хотя он уже понял.

— Ложись под одеяло, согревайся, трезветь начинаешь.

— Мне стыдно будет пить перед тобой, — я игнорирую его слова и сижу на краю кровати, болтая ногами. Пол кажется далёким, хотя до него всего полметра.

— Да какой там, пить передо мной. Я тебе крышку пива дам понюхать, этого достаточно будет, — он снова смеётся, и я представляю его лицо. — Ладно, шучу.

— Не дашь понюхать?

— Не улетишь?

— Ты меня словишь.

— Тогда не дам, — он замолкает на секунду, и я слышу, как он вздыхает. — Потом меня некому ловить будет.

— Парень абьюзерррр, — я падаю спиной назад в тёплое одеяло, и оно обнимает меня со всех сторон. — Я тебя словлю.

— И как ты себе это представляешь?

— Пэйтон у меня на ручках, — смеюсь тихо, сама понимая, как нелепо это звучит.

— Боюсь, ты треснешь, и мы вдвоём упадём.

— Зато вдвоём.

Он смеётся.

— Ай, алкашня.

— Пэйтон, я никогда в жизни больше пить не буду, — чувствую, как болит моя голова. Смотрю на свой разбитый чехол. Хорошая прогулка.

— Посмотрим.

— Ты меня спаивать удумал?

— Я всегда, когда хожу в гараж, ну, с пацанами, чисто символически самогонки там.

Я морщусь. Даже на трезвую голову это слово вызывает у меня отвращение.

— Фу, Пэйтон, она воняет.

— И прихожу абсолютно трезвым.

— Как?

— Вот так. Обидно, на самом деле, мне сложно напиться. Боюсь, что будет с тобой.

— Ничего не будет, я буду сок из трубочки сосать, — говорю я, и это обещание кажется мне сейчас самым важным в мире.

— Мне чтобы напиться, нужно пить перцовый самогон, либо крепкое что-то, прям много. Водка, виски, коньяк.

Снова морщусь.

— Перцовый — это как?

— В нём шестьдесят градусов, это как абсент.

— Пэйтон, у меня есть план, — глупо улыбаюсь, рассматривая самый обычный, белый потолок. Трещина в углу теперь кажется мне не изъяном, а частью какого-то узора.

— Какой?

— В будущем ты чуть-чуть пьяненький приходишь ко мне, липнешь, мы с тобой трахаемся, и всё замечательно.

Я даже не краснею, правда. Боже, хочу Пэйтона сейчас. Это желание такое острое, что я сжимаю пальцы в кулак, чтобы справиться с ним.

Он молчит. Потом я слышу смешок.

— Я покраснел, Авелин. Ты что творишь?

— Я не чувствую стеснения, — честно признаюсь я. Алкоголь смыл эту привычную преграду, и теперь слова льются сами.

— Ну, в принципе, если ты сможешь сделать меня чуть-чуть пьяненьким, то я не против. Хотя, я и на трезвую голову не против.

— Я тебе при любом раскладе дам, — говорю я так обыденно, будто обсуждаю погоду.

Мы ещё болтаем и болтаем. Голос Пэйтона в динамике становится тише, я уже не разбираю слов, просто слушаю интонации. Жар с тела постоянно спадает, сменяясь ознобом, сонливость приходит мягкими, тяжёлыми волнами.

Я закрываю глаза, и в последний раз перед тем, как провалиться в сон, я вижу его лицо — то, каким запомнила. И улыбаюсь.

тгк – paytfnfks.