Руки, что держат власть | Payton Moormeier

Элизабет

День прошёл в каком‑то бессмысленном механизме: уборка, мелкие дела по дому, чтобы занять руки и как‑то заглушить пустоту в груди. Порой это помогало — складывать, стирать, мыть — и мир на пару часов становился предсказуемым, как линейка на столе. Но всё это было временно. Вечером, когда лампы зажигали городские струны света, я почувствовала приближение привычной погружённости — ломки эмоций, которые не лечились ни едой, ни сном. Маленькая рутинная ошибка — уронила вилку, — и истерика сорвалась, как тонкая корка льда под ногой. Сердце начало биться быстро, голова звенела. Ночи тянулись потому, что в них легче забыться. Я решила: сегодня клуб.

Клуб встретил меня знакомой удушающей смесью дыма, спиртного и баса. Световые полосы резали полумрак, касаясь кожи и разнося по телу тёплую дрожь. Бар — длинный, полированный, мраморно‑жемчужный. Люди в толпе были словно морская пена: постоянно движение, постоянный шум. Парни лезли под руки, касались слишком настойчиво, но это было уже привычно: я отталкивала, отстраивала, умела держать границы. Я не позволяла никому войти в тот узкий круг, где ещё жила хоть какая‑то часть меня настоящей.

Заказала виски. Он жёг горло и, как всегда, работал как временная анестезия. В глубине зала заметила знакомые силуэты — Мурмаер и компания. Они выглядели собранными и занятыми собственными разговорами, но присутствие их в одном пространстве со мной было, как холодная линза, что фокусирует всё на одной точке. Села дальше, не делая вид, что увидела, глоток за глотком старалась утопить голос в груди.

Бармен подмигнул, ещё один бокал — и мир стал двигаться медленнее. Дозы агрессии, как выяснилось, могли по‑своему заменить наркотик: она стекала по жилам, в голове росла шершавость и огонь, который шептал «удали», «сожги», «забудь». Мне вдруг стало не до шмали — тяга к ней пригасла, уступив место этой новой волне. Это было опасно: агрессия лечит иначе, но лечит стихией, разрушая всё вокруг.

И тогда я увидела её — ту самую девушку, прижавшуюся к нему, целовавшуюся с Мурмаером. Всё в теле сжалось. Как ни старалась я держать себя в руках, как ни пыталась притупить реакцию виски, крепкий взгляд кинулся ровно в ту точку, где свет падал на их фигуры. Внутри что‑то лопнуло. Я вышла — не планируя драться, просто было невозможно оставаться.

На улице было густо и прохладно, музыка клубного зала будто тянулась к нам нитями. Почувствовала, что не уйду спокойно: какая‑то «телка» воняла мне своим беспокойством и начала говорить что‑то про мой внешний вид, про то, как «безобразно» я выгляжу, как «всё равно вернусь к своему старому образу». Слова летели, как камни; в обычном состоянии я бы отступила, но сейчас кулаки сами вышли из карманов.

Я набросилась на неё — сначала импульсивно, затем с жёстким, отточенным ритмом. По лицу бежали удары, дыхание её обрывисто пахнуло жалобой. Парни вокруг кричали, подпевали, как на стадионе: «Ебашь, Элизабет, ебашь! Забудь про макияж!» — и это только подливало жару. Драка была короткой и грязной, адреналин плескался в крови, мир вокруг стал только фоном для одного момента — ярости.

Когда её оттащили, я стояла, глядя на слёзы и синяки, и внезапно моё горло наполнилось холодной уверенностью: «Если встречусь ещё раз — убью». Слово вырвалось из меня тихо, но предельно ясно. Затем я сняла каблуки — они мешали бежать, мешали быть собой — и ушла прочь, пока не стало поздно. Дорога до дома была пустой, и шаги мои гулко отбивали ритм новой, опасной жизни.

Пэйтон

Я пытался забыться. Целоваться с какой‑то девкой в клубе было выбором импульсивным и глупым, но в тот вечер мне нужен был простой человеческий пример — понять, что я ещё способен чувствовать что‑либо, кроме злобы. Райли судила взглядом — это я видел — и каждое её осуждение резало сильнее, чем штыки врагов. Но мы все были людьми: порой ищешь тепло не там, где нужно.

Чейз, который был рядом, вдруг нахмурился и коротко сообщил: «На улице драка». Я поднялся, и когда мы вышли на порог, увидел Элизабет. Она билась с какой‑то девушкой, глазами пронизывала её как нож. Сцена была дикой: звуки удара, крики, люди подгоняли: «Давай! Давай!» Но в моём теле что‑то застыло. Я дал приказ своим ребятам — не вмешиваться.

— Ни шагу, понятны? — сказал я тихо, холодно. — Она не должна знать, что за неё кто‑то переживает.

Ребята переглянулись, но подчинились. В моём голосе не было сомнений, только сталь. Мне было больно её видеть такой — разъярённой, пьяной и разрушенной — и в то же время я понимал: если я вмешаюсь, если я появлюсь с оружием и спасу её сейчас, я лишь подпитываю уязвимость, позволяю ей видеть, что я всё ещё рядом, что я меняюсь за неё, что всё прощается. Я не хотел этой слабости. Возможно, я ошибался. Но в тот момент мне нужно было держаться. Я оставил её во тьме и вернулся в клуб.

Её взгляд, направленный на ту девушку, был настолько наполнен яростью, что он напугал даже меня. Казалось, она готова была сломать всё одним прикосновением. И когда она ушла, босиком, я почувствовал сугубую пустоту. Мы пошли дальше, как будто ничего не случилось, но внутри меня всё дрогнуло. Я услышал, как она произнесла угрозу — и это снова вернуло к жизни то, что я так старался умертвить: страх за неё и злость на себя за то, что позволил ей упасть.

Элизабет

Я не помню, как зашла в дом. В памяти — только свет фар, блики на асфальте и пустота, похожая на песчаную воронку, куда проваливаются надежды. В комнате на столе остались темные пятна от недавних бутылок, в углу лежали каблуки. Я упала на диван и плакала тихо, почти бесшумно, пока горло не сжалось от сухости.

Мне хотелось напиться до смерти — не от желания умирать, а от страха снова проснуться и увидеть тот позорный образ в глазах Пэйтона. Я понимала, что он видел мою слабость, слышал будто бы «подтверждение». А теперь, когда адреналин утих, я боялась утреннего утра, боялась, что память пронзит как нож и будет уже поздно. Я пыталась выжать из себя кусочек силы, думала, что если пересплю — уйду к другой реальности, где меня ещё не похоронили. Но осознание своего положения гложет, и я шла в сон с шестью словами в голове: «Завтра всё вспомню. И будет поздно».

________