Руки, что держат власть | Payton Moormeier

От лица Элизабет

Я открыла глаза и первое, что услышала — капли где‑то далеко, монотонный гул и собственное дыхание, стучащее в висках. Потянула язык — сухо, рот как у пустыни. Пальцы не слушались: связана. Холодная верёвка впивалась в запястья, мешала шевелиться. «Чёртов придурок...», — проскользнуло в голове, и тут же голос матери, который всегда ломал меня напополам: «Будь аккуратнее, Лиз». Словно наказ: она говорила это до того, как меня поймали.

Я попыталась вспомнить, что было — клуб, звук, бокал, смех... и ту жалкую ловушку. Сердце колотилось, но страха настоящего не было. Смерти я не боялась, а слабину показывать тем, кто добивается удовольствия от чужой боли, — едва ли. Жила по своим правилам; сейчас они не собирались сдавать меня просто так.

Дверь подвала скрипнула. Тень в дверном проёме растянулась, фигура шагнула в свет лампы — сначала силуэт, а затем — очертания: высокий, кучерявый, в дорогом костюме, осанка ровная и тот самый взгляд, что мог командовать комнатой.

— Ты будешь молить о пощаде, — произнёс он, голос ровный, как удар, будто это было уже решено.

Я рассмеялась — коротко, презрительно.

— Ах да? — ответила я. — Придурок. Ты написал это сообщение?

Он сделал шаг ближе. В его тени не было сомнений, только холодное намерение.

— Да, — сказал он спокойно. — Я написал.

— Так ты ещё и трус, — плевком прошипела я. — Писать — это одно, а быть рядом — другое.

Он не ожидал такого презрения. Вместо слёз он получил смех — язвительный и свободный. За это мне влепили пощёчину — резкий удар по лицу, который раскалил кожу, но не разломал меня.

— Ты что, думала, что запугать меня можно? — отрезал он, а в ударе слышалась слабая досада.

Я провела языком по губам, почувствовала солёную боль, но просто улыбнулась:

— Ты смешон. Ты прикинулся богом, но плащ твой — бумажный.

В комнате воцарилась тишина. Я слышала только шаги наверху — голоса, где‑то за стеной — и их удивлённое дыхание. Парни и девушки, что сидели у мониторов, застыли, наблюдая за кадром: как я, расплющенная на цементе, отвечаю на угрозы смехом. Их лица на экране были похожи на тех, кто увидел, что ожидание обернулось не тем, что ждали.

— Ты смеёшься? — прохрипел он, снова приблизившись, так что я увидела оттенки его глаз. — Многие плачут. Многие просят.

— Я не такая, — спокойно сказала я. — Плачи — для тех, кто любит жалость. Мне она не нужна.

Тут он нажал, и голос стал ниже, как шёпот ножа:

— Кто ты думаешь такая, чтобы смеяться мне в лицо?

Я глянула прямо в его глаза, не моргнув:

— Та, что выжила. Та, что не умрёт от пустых слов.

От лица Пэйтона

Я ждал. Жажда мести текла по венам, но я держал себя в руках — меня интересовал результат, не мгновенная жестокость. Я не собирался её убивать — по крайней мере пока что. Нужно было больше информации, нужно было понимать, с кем имеем дело. Сидя в кресле, я наблюдал за мониторами, видел каждый её вздох в тяжёлых кадрах подвала.

Вдруг вбежал Джейден, запыхавшись, лицо бледное:

— Пэйтон, — вырвал он, — камеры показывают: она проснулась. Вижу движение вниз... Она отвечает. Она что‑то говорит. Это не по сценарию.

Я сжал сигару и глянул на остальных — девушки, которые были рядом, прижались к экранам, словно в этом было спасение. Я поставил руку на стол и сказал тихо, но твёрдо:

— Девочки, оставайтесь на своих местах. Никаких экспромтов. Сейчас я спущусь.

Дилан посмотрел на меня с опаской.

— Ты уверен? — спросил он.

— Да, — ответил я коротко. — Я спускаюсь.

Я встал и направился к лестнице, вниз в это исчадие ада, с ясной головой и тихой решимостью. Внизу было холоднее, запах влаги и ржавчины, лампы давали слабый жёлтый свет. Я слышал её голос — лёгкое раздражение, смех, вызов. Это задело меня сильнее, чем я ожидал.

Когда я вошёл в помещение, она уже была рядом со своей насмешкой. Я видел, как она улыбается, видел след пощёчины на её лице. В её позе — не покорность, а вызов. И это не вписывалось в те сцены, которыми обычно кормят меня.

— Кто ты такая, чтобы смеяться при свещенном моменте? — спросил я, почти без эмоций.

Она посмотрела вверх, и в её взгляде не было страха.

— Я — та, кто смеётся, — ответила она.

Её слова — прямые, резкие — отозвались в зале пустотой. Я сделал шаг назад и сказал ровно:

— Я Пэйтон Мурмаер, глава мафии Лос‑Анджелеса.

Она удивлённо хмыкнула.

— Чья фамилия — громкая, а руки — тоньше бумажки, — бросила она и добавила ехидно: — И что дальше? Ты не будешь марать об неё руки ради своего костюма?

Я промолчал на секунду, взгляд скользил по её лицу, и в груди зазвенело что‑то старое.

— Сегодня я не буду марать о неё руки, — сказал я, сдержанно. — Не из‑за костюма. Потому что у меня есть другие планы. — И, не прощаясь, развернулся и вышел из подвала.

Она осталась связанной, с плевком на губах и с тем, что её равнодушие как к боли, так и к угрозе, вывело из себя людей, наблюдавших за происходящим. Они в шоке смотрели на мониторы: девушка, которую хотели сломать, просто смеялась им в лицо, и этот смех был хуже любой жалости.

________