Part Four
Амалия
30 ноября
Сон, как всегда, состоял из обрывков воспоминаний. Из видений, которые быстро менялись и перемещались во времени, притягивая меня к одному-единственному моменту.
«Где твоя сестра?»
Желтая плитка на полу супермаркета. Полки с супами – ряды консервных банок с синими, красными и коричневыми этикетками.
Снова звучит мамин голос, повторяя вопрос, который будет преследовать нас следующие полгода, пока полицейские не сообщат нам, где она…
«Где твоя сестра?»
Четырнадцатилетняя я увидела Сабрину в конце соседнего прохода.
Увидела мужчину, который уводил мою сестренку за руку.
Ее взгляд через плечо.
Ее маленькое личико, озадаченное и встревоженное.
А я могла лишь беспомощно смотреть в ответ.
В этом сне я всегда была беспомощна.
Я попыталась закричать, но у меня пропал голос. Попыталась пошевелиться, но ноги налились свинцом. Лишь когда они вышли из магазина и завернули за угол, мне удалось освободиться от этих невидимых, парализующих пут.
Я бросилась вслед за ними – так же, как и в реальной жизни.
Из моего горла вырвался крик – так же, как и десять лет назад.
И сейчас во сне – так же, как тогда – я опоздала.
Фургон уехал прочь, скрипя колесами, а я бежала слишком медленно или была слишком напуганной или «слишком маленькой», как все вокруг пытались меня убедить, чтобы остановить его.
Сабрину похитили.
Я проснулась от крика, вырвавшегося из моего горла, вся мокрая от пота. Я пыталась отдышаться и понять, где я нахожусь, отчаянно моргая.
«В хостеле! – вопило мое сознание, словно стараясь спасти себя. – Ты в нью-йоркском хостеле, а не там! Ты не в том дне!»
Я никак не могла восстановить дыхание – мешал комок в горле. Наконец я проглотила его и жадно вдохнула воздух. А потом сделала то же, что и всегда, когда меня охватывал этот кошмар. Успокоила себя, мысленно переписав конец этой истории. Я нарисовала его в своем воображении в черно-белом цвете.
Я была сильной, а не маленькой четырнадцатилетней девочкой. У меня с собой оказалась бейсбольная бита. Или нож. Или пистолет. Моя сестренка посмотрела на меня через плечо. Сначала она казалась встревоженной, но потом на ее лице проступило облегчение. Потому что я была рядом. Я похлопала по плечу ее похитителя – того мерзавца, который обманом уводил за собой маленьких девочек. Когда он обернулся, тревога появилась уже на его лице. А вслед за ней и страх.
А потом – боль.
Боль, скопившаяся за десять лет. Моя. Папина. И особенно мамина.
Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Обычно это советуют женщинам во время родов. Дышите, несмотря на боль. Ждите, пока она разожмет свои челюсти и отпустит вас. Расслабьтесь в эти несколько мгновений передышки. Старайтесь не думать, что уже подступает следующая волна. Хоть вы и понимаете, что она уже близко.
Я закрыла глаза и, размеренно дыша, уняла горячее пламя своей ярости. Когда воспоминания отступили, я откинула одеяло и пододвинулась к окну, наполнив свой взгляд городом. Серые острые углы, бесцветные вертикальные линии – даже солнце не могло их смягчить. Нью-Йорк оказался злым. Холодным и безразличным. В нем не было ни доброжелательности Филадельфии, ни относительной надежности, которую внушал Вегас. Город, возвышавшийся за моим окном, плевать хотел на то, выживу я или умру, останусь или уеду, добьюсь успеха или потерплю поражение.
«Попробуй завоевать меня, – шептал он. – Или уезжай. Мне нет до этого дела».
Но для меня все было не так. Я посвятила свой графический роман матери. Я хотела, чтобы мир увидел ярость моей мамы. Я в этом нуждалась. Я не смогла спасти сестру. Теперь я могла дать ей лишь одно – свое творчество.
– Я никуда не уеду, – тихо проговорила я, и эти слова, четко написанные черным по белому, зависли в облачке над моей головой.
Что-то внутри меня, щелкнув, встало на место, и я сосредоточилась на том, как сделать невозможное реальным.
Если взять в расчет сумму на аренду комнаты в Вегасе и деньги на обратный билет, у меня было 400 долларов, чтобы снять себе жилье. Тогда у меня оставалось еще 300 долларов – этого должно было хватить, пока я не найду себе работу. Я открыла ноутбук и начала листать сайты, где люди искали себе соседа по комнате.
Я позвонила по паре объявлений, которые выглядели плюс-минус прилично, но мне сказали, что моего залога в 400 долларов не хватит. Даже близко. Я позвонила в пару мест, казавшихся менее приличными. Там мои деньги были готовы забрать в любой момент, но все мои инстинкты кричали, что меня хотят надуть. Было и несколько приемлемых вариантов, но эти квартиры находились на дальних окраинах Куинса и Бронкса – практически все равно что на луне. Пока я искала, проходил час за часом.
Где-то к часу дня я вспомнила, что накануне так и не поела, и пожалела, что отдала свой ужин.
Отдала Пэйтону.
Единственному человеку, которого знала в этом городе.
«Ты его не знаешь, – поправила я себя. – Ты не знаешь о нем совершенно ничего».
Но вдруг я поняла, что это не совсем так. На самом деле я знала о нем немало. Я чувствовала себя легко, разговаривая с ним. Он был остроумным и немного холодным в общении – но я сама была такой же. В его присутствии я не ощущала ни беспокойства, ни дискомфорта. Рядом с ним мои инстинкты не били тревогу. Он давал деньги бездомным, хотя ему жилось несладко. Он работал на двух работах и ради одной из них вставал на рассвете пять дней в неделю, чтобы объезжать на велосипеде весь Манхэттен. Он взял остатки итальянской еды для друга и проводил незнакомку до хостела, находившегося в другой части города, потому что хотел убедиться, что с ней ничего не случится.
«Он порядочный парень»,– подумала я. И ему не хватало денег на оплату жилья.
Схватив мусорный пакет с вещами, портфолио и ноутбук, я вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Администратор был на месте, за своей стеклянной стеной. Я отдала ключ и выписалась, мысленно молясь, чтобы мне не пришлось возвращаться сюда на ночь.
Мне нужно было как-то убить время, поэтому я купила у уличного торговца гирос и лимонад и остаток дня бродила по городу, пытаясь ознакомиться с местным метро, автобусами и основными достопримечательностями. Хотя, если мой безумный план сработает, мне нужно будет осматриваться совсем в другом районе.
Я вздрогнула, глубже кутаясь в пальто. Солнце клонилось к закату, а на город опустились тяжелые серые тучи. Подул холодный ветер и пошел дождь – с некоторым намеком на снег. Я юркнула в «Старбакс», купила кофе и просидела с ним несколько часов, размышляя, не сошла ли я с ума. Мне хотелось знать, предстояло ли мне снова – как в случае с моим графическим романом – услышать отказ.
Без двадцати семь я вышла на улицу. Повернувшись лицом к холодному ветру, резавшему мое лицо сотней маленьких ножей, я снова направилась к «Джованни».
Бум!
В бистро было пусто. В такую погоду людям явно не хотелось выходить из дома. Прошлым вечером Пэйтон сказал, что в эту смену ему нужны хорошие чаевые, чтобы хватило денег на оплату квартиры. В старших классах я подрабатывала официанткой, поэтому понимала: ничего не получится. Сегодня даже официанты не получат и восьмидесяти баксов, что уж говорить о помощнике.
Но я могу это исправить.
Я попыталась найти его глазами в полумраке ресторанчика, чувствуя, как тревожно сжимается желудок. Управляющий и бармен разговаривали за стойкой. Когда я подошла к ним, оба вежливо улыбнулись.
– Здравствуйте, – проговорила я, торопливо пряча мусорный пакет между своими ногами и барной стойкой. – А Пэйтон сегодня работает?
Пожалуйста, скажите «да». Пожалуйста, скажите «да». Пожалуйста…