3.3
У меня сжалось горло. Дил был того же возраста, что и мой отец когда умер… Если, конечно, тот не успел свести себя в могилу, упиваясь алкоголем. Они с матерью бросили меня, когда мне было восемь. Я понятия не имел, живы ли они. И плевать на это хотел.
– Тем же самым законным образом, как и обычно, – ответил я.
Дилан откинулся на спинку дивана.
– У меня сегодня еще смена в ресторане, – добавил я. – Я справлюсь.
Я не стал добавлять, что шанс заработать восемьдесят долларов за одну ночь, убирая посуду со столиков в ресторане, был микроскопическим. Но я разговаривал с Диланом, поэтому говорить это вслух мне было необязательно.
– Конечно, это против правил, – медленно произнес он. – Мне не полагается предлагать тебе…
– Вот и не предлагайте, – перебил его я и выдавил улыбку, чтобы уравновесить резкость своего тона. – У меня все хорошо, Дил. Я выживу. У меня это всегда получается.
Я получу половину суммы, если продам альбом «Journey». Сдам кровь – и доберу остальное. Забавно, но оба плана вызывали во мне похожие чувства. Лишиться альбома – было все равно что отдать часть себя.
Судя по виду Дилана, он хотел возразить, но потом передумал.
– Хорошо, тогда давай вернемся к делу. Ты каким-нибудь образом связывался с мистером Карлайлом, мистером Лоуренсом или мистером Нэшем?
– Нет, – ответил я.
Это тоже было правдой. Никто из парней, которые участвовали в том грабеже, не пытался со мной связаться. А сам я уж точно не собирался искать с ними встреч.
– Хорошо.
– Я думал, Нэша отправили обратно в «Райкерс», – сказал я.
Дилан нахмурил брови.
– Где ты это слышал?
– Дарлин говорила, – ответил я. – О таких вещах она знает больше, чем желтая пресса о жизни знаменитостей.
– Будь с ней поосторожнее, – предостерег меня Дилан. – Торчки похожи на черные дыры – рано или поздно затягивают в свою тьму всех подряд. Я бы не хотел, чтобы ты общался с ней или с парнем, который продает ей наркоту.
– Она ни у кого не покупает наркоту, – возразил я. – Она уже несколько месяцев ничего не принимает.
Я не стал добавлять, что, несмотря на всю свою долбанутость, Дарлин Монтгомери была моей подругой. Хорошей подругой. У меня не было привычки выбрасывать друзей из жизни, если они делали ошибки. Я сам совершил ошибку. Причем огромную. Но Дарлин и наша маленькая компания друзей не осуждали меня за это. Я не мог не отплатить им как минимум тем же.
Дилан сделал пометку, задал еще несколько стандартных вопросов, а потом окончательно опустил свой планшет.
– Так что у тебя нового, Пэйтон? Расскажи мне что-нибудь хорошее.
Я встретил девушку…
– Да говорить особенно не о чем, – ответил я.
– Ты с кем-то встречаешься?
Как он это делает, черт его побери? Я опустил взгляд, чтобы не видеть улыбку Дилана, которая призывала по-мужски пообсуждать личные темы.
– Да не, особо ни с кем. К тому же парней с судимостью обычно пролистывают влево, и до свиданий дело не доходит.
– Пролистывают влево?
– В приложении для свиданий. – Я махнул рукой. – Не обращайте внимания. Просто дурацкая шутка.
Дилан кивнул и задал еще один вопрос:
– Есть какие-нибудь планы на праздники? – В его голосе прозвучала смесь надежды и сомнения.
– Конечно, Дилан. Полечу на Ямайку, – отозвался я. – Буду лежать на пляже, пить ром и не вернусь сюда, пока не наступит весна. – Я криво ему улыбнулся. – Еще не поздно сделать запрос, чтобы меня выпустили?
Дилан невесело усмехнулся.
– Слегка поздновато.
Первый год моего условно-досрочного освобождения закончился, оставалось еще два. До этого времени я не мог выехать из штата без разрешения комиссии, и даже при его наличии мог отсутствовать лишь в течение месяца – и то, только если Дилан даст мне рекомендацию. Возможность покинуть страну даже не рассматривалась.
– Я тут подумал… – медленно начал Дилан, нагнувшись ко мне и сложив руки домиком. – Моя святая супруга готовит потрясающую рождественскую ветчину. Обкладывает ее кружочками ананаса, а в середину каждого просовывает коктейльную вишню. Видел такой рецепт? И украшает все это головками гвоздики. Ты даже не представляешь, какой ровный получается узор!
Он хлопнул ладонью по моему колену.
– Если ты откажешься попробовать ее в этом году, я приму это за оскорбление насчет моей жены!
Он сказал это несерьезным тоном. Как и в прошлом году. Мой дедушка умер через месяц после того, как я погрузился в преступный мир, и теперь семейное древо Мурмаеров состояло из меня, еще раз меня и моего я. Мне было страшно неприятно, что Дил об этом знал. Неприятно, что моя жизнь была для него файлом, который можно открыть и прочесть в любой момент. Но таковы последствия, если ты совершил преступление третьего класса. Я оставался осужденным. Даже когда закончатся два оставшихся года условного заключения, моя судимость будет и дальше меня преследовать.
Это цена, которую необходимо заплатить…
Я выдавил улыбку.
– Может, и заскочу к вам.
Мы оба понимали, что на самом деле я имел в виду другое: «Ни за что на свете». С тех пор как меня оставили родители, у меня не было привычки сближаться с людьми. Дилан оставался моим инспектором по надзору. Как только выйдет срок, он исчезнет из моей жизни. Я не видел смысла усложнять ситуацию.
Дилан смотрел мне в глаза еще секунд десять, и все это время я не моргал. Наконец он сдался и нарушил давившую на нас тишину, хлопнув ладонями по коленям.
– Ладно, Пэйтон. Но это разобьет Мэри сердце!
Он мягко улыбнулся, и мы оба поднялись на ноги. Он пошел к двери. Я сделал три шага к столику у окна, взял конверт с подписью «Миссис Маргарет» и протянул его Дилану.
– Передашь это ей?
В улыбке Дилана по-прежнему читалась теплота.
– Конечно.
Дилана прекрасно знал, что делать. Я писал миссис Маргарет по письму в месяц с тех пор, как попал в тюрьму. Он передал ей уже тридцать семь писем и сейчас держал в руке тридцать восьмое.
– А она… – я откашлялся и опустил взгляд на пол. – Она ничего не отвечала? Хотя бы пару слов?
– Нет, – тихо ответил Дилан.
Я кивнул.
– Возможно, она выбрасывает их, не читая. Я не виню ее, но…
Я осекся, когда Дилан открыл конверт и начал читать то, что я написал. Он был обязан это сделать. Он не мог ничего передавать жене человека, которого мы убили, не проверив содержимое заранее. Но отсутствие права на личные тайны снова ранило меня, будто ножом.
Дилан поднял на меня взгляд. На его лице играла странная улыбка.
– Амалия. Как жена Педро.
– Вот и я так сказал, – радостно ответил я и только потом вспомнил, что не хотел об этом говорить.
Наши глаза снова встретились, и пространство между нами наполнилось словами, которые Дилан хотел мне сказать: о том, что чувство вины отравляло и разрушало все то, что я пытался построить, выйдя из тюрьмы. Я почти слышал его молчаливую просьбу, чтобы я простил себя, и чувствовал на языке отказ, готовый пулей вырваться наружу. Когда мистер Джей умер, меня не осудили за убийство, потому что у него было больное сердце. Но, на мой взгляд, это ничего не меняло. Его проблемы со здоровьем ни черта для меня не значили.
Я не сказал этого Дилану. Мы уже все это обсуждали. В другой жизни я мог бы полюбить Дилана Хартмана. Мог бы проводить праздники с ним и его святой женой, пробуя ветчину, украшенную кружочками ананаса и коктейльной вишней. Но Дилан ошибался насчет прощения. Мистер Джей умер, и единственным человеком, который мог меня за это простить, была его жена.
У двери Дилан натянул куртку и помахал пальцем перед моим лицом.
– Скажи уже хозяину квартиры починить чертово отопление, понял? Здесь холодно.
– Починить? – переспросил я с усмешкой, чтобы его успокоить. – Я специально снижаю температуру обогрева. Это бодрит.
– Ха, конечно!
Держа в одной руке мое письмо для миссис Маргарет, Дилан протянул другую к моему лицу и потрепал меня по щеке. Точно так же, как когда-то делал дедушка. Слишком личный жест для инспектора по отношению к своему подопечному, но он все равно его сделал, и я позволил ему. Его рука оказалась теплой и какой-то отеческой.
Я отстранился.
– Береги себя, Пэйтон. Звони, если что-нибудь понадобится. Увидимся в следующем месяце.
Я кивнул, мысленно благодаря его за то, что он больше ничего не сказал и не предложил. Потом я закрыл за ним дверь.
Сняв с проигрывателя пластинку Чикаго, я поменял ее на Фрэнка Синатру, установив иголку на третий трек. Квартиру заполнили звуки песни «My way».
Песни, которую так любил дедушка.
————————————————
Райкерс — стров-тюрьма, относящийся к Нью-Йорку. Является крупнейшим исправительным учреждением в мире.