20 глава
Париж в это время ночи казался почти безжизненным — как будто город наконец выдохнул после долгого дня. Улицы блестели от дождя, витрины отражали редкие огни, и в этих бликах Мурмаер различал собственное отражение — усталое, настороженное.
Он не доверял ночам, когда всё слишком тихо.
— Сказали, точка на окраине, — произнесла Аделин, сверяясь с экраном. — Старый особняк возле набережной. Вроде как там ждёт посредник.
— “Вроде как”? — Пэйтон скользнул взглядом по ней, не отрывая рук от руля.
— Нам передали адрес. Без имён. Без времени встречи.
— Отлично, — буркнул он. — Прекрасно.
Она усмехнулась краем губ — сдержанно, но всё же с ноткой привычного сарказма. Между ними уже давно установилась эта странная, почти чувственная гармония из коротких фраз, взглядов и тишины.
Ни доверия, ни недоверия — просто понимание без слов.
Машина остановилась у массивных ворот, ведущих в полутёмный двор старого особняка. Дом выглядел так, будто из него давно ушла жизнь: глухие окна, облупившаяся лепнина, следы дождевых потёков на стенах.
Пэйтон вышел первым, проверил периметр, и только потом кивнул Аделин.
Внутри пахло пылью и старым деревом. Лестница, уходящая наверх, скрипела, как будто жалуясь на каждый шаг. На втором этаже горел одинокий фонарь — тусклый, желтоватый, как в дешёвых фильмах.
— Это место не внушает доверия, — прошептала она.
— А когда нас в последний раз звали туда, где внушает? — отозвался он.
В центре комнаты стоял круглый стол, накрытый бархатом. На нём — папка. Без маркировки. Без печатей.
Пэйтон шагнул ближе, но остановился, заметив на полу блеск — крошечная линза, едва уловимое отражение.
— Камера, — тихо. — Кто-то снимает.
Он одним движением сорвал фонарь со стены и бросил его на пол. Свет вспыхнул, погас — в тот же миг за окном мелькнула тень.
Аделин дернулась, инстинктивно достала из-под куртки пистолет.
— Внизу! — Пэйтон сорвался к лестнице.
В ответ — грохот двери, эхо шагов, и короткая очередь из пистолета с глушителем. Пули ударили в стену рядом с ним, выбив куски штукатурки.
— Засада, — бросил он, оборачиваясь.
— Кто-то знал, что мы придём, — ответила Аделин, прикрывая его со спины.
Они двинулись синхронно — будто не два человека, а одно целое. Он — проверял коридор, она — прикрывала, стреляя короткими очередями. Всё происходило на уровне инстинктов, без единого слова.
Когда они вылетели во двор, воздух уже был наполнен дымом. Далеко на крыше кто-то светил прожектором — прицельно, точно, как для фото.
Пэйтон выстрелил, прицелился в саму лампу — и свет погас с резким треском.
— Бежим! — Аделин схватила его за рукав.
Они рванули через двор, перепрыгивая через низкую ограду, мимо фонтана, где вода всё ещё стекала после дождя.
Вдалеке слышались сирены — кто-то вызвал полицию.
Мурмаер ухмыльнулся.
— Нам повезло, что ты любишь ночь, — произнёс он, когда они почти добежали до набережной.
— А тебе — что умеешь бежать, — парировала она.
Но лёгкость в её голосе исчезла, когда позади раздался окрик:
— Arrêtez! Police!
Пэйтон схватил её за руку, потянул к мосту. Они добежали до перил — и не раздумывая, прыгнули.
Холод Сены ударил, как нож.
Она на секунду потеряла дыхание, но почувствовала, как его ладонь удерживает её, не давая уйти под воду.
Они вынырнули почти одновременно, хватая воздух. Вода текла по лицу, одежда липла к телу, и в этом хаосе — только тишина.
Парижская ночь гудела над ними, будто наблюдала.
— Кажется, теперь официально, — произнёс он, переводя дыхание. — Мы — преступники.
— По крайней мере, красивые, — выдохнула Аделин, откидывая волосы.
Он усмехнулся — впервые по-настоящему.
И в этом коротком взгляде мелькнуло что-то, чего не было прежде — спокойствие рядом с ней.
Они выбрались на берег далеко от набережной. Узкие улочки, старые вывески, запах кофе и мокрой брусчатки.
В одном из переулков Мурмаер открыл дверь — тихо, будто знал этот город наизусть. Маленькая квартира, старая, с потёртыми шторами и видом на реку.
Аделин дрожала — не от страха, от холода.
Он молча снял куртку, набросил на неё.
Она хотела возразить, но не смогла — слишком устала.
— Что это было, Пэйтон? — тихо спросила она.
Он замер. Её голос впервые звучал не как вызов.
— Ловушка, — сказал он после паузы. — Кто-то хочет нас убрать. Или выставить виноватыми.
— Ты думаешь… это заказчик?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Но если это он — значит, игра давно вышла за пределы контракта.
Некоторое время они сидели в тишине.
Только за окном шумел дождь — ровно, почти убаюкивающе.
— Знаешь, — сказала она вдруг, глядя на его руку, порезанную и в крови, — ты не должен был возвращаться за мной там.
— Ошибаешься. Должен был, — ответил он спокойно.
Она взглянула на него.
— Почему?
Он отвёл взгляд, медленно размотал бинт.
— Потому что ты единственная, кому я сейчас верю.
Слова повисли между ними — простые, честные, почти опасные.
Она ничего не ответила, просто взяла аптечку и молча перевязала его руку.
Каждое её движение было точным, осторожным.
Когда она закончила, он тихо сказал:
— Спасибо, Аделин.
— Не за что, Пэйтон.
Он поднял взгляд — и впервые за долгое время в его глазах не было ни иронии, ни маски.
Только усталость. И странное чувство, похожее на доверие.
За окном медленно рассветало.
Париж снова оживал, будто ничего не случилось.
Но для них двоих ночь изменила всё.
Теперь это было не просто дело.
Это — начало чего-то большего.