17 глава
Утро не спешило приходить.
Сквозь разбитые витражи старого театра стекал свет — мягкий, серебристый, как дыхание города после шторма. В воздухе ещё стоял запах пыли, старой сцены и дождя, просочившегося через трещины в крыше. Где-то вдалеке раздавался стук каблуков по брусчатке — чужая жизнь, к которой им пока нельзя было вернуться.
Аделин проснулась первой. Несколько секунд лежала, вслушиваясь — тихое дыхание рядом, ритмичное, спокойное. Пэйтон. Он спал, привалившись к стене, накинутый на плечи её курткой. Лицо частично скрыто тенью, но даже так она видела, как напрягалась линия челюсти при каждом вдохе.
Он выглядел… по-настоящему живым. Без маски хладнокровия, без фирменной усмешки, с которой он обычно встречал любой риск. Просто человек, измотанный, но всё ещё стоящий.
Аделин опёрлась локтями о колени и несколько секунд молчала, наблюдая.
Мысли путались. Она вспоминала, как они бежали по мокрым улочкам, как кровь из раны Пэйтона стекала по руке, а она — впервые за долгое время — испугалась не за себя.
“Смешно, — подумала она. — Всю жизнь бежала одна, а сейчас боюсь, что он не дойдёт.”
Она тихо поднялась. На сцене было холодно, пол усеян опавшими лепестками старого занавеса. В углу лежала аптечка — они нашли её ночью, когда он почти потерял сознание от боли.
Она подошла ближе.
— Эй, — тихо позвала, присев рядом.
Пэйтон приоткрыл глаза, моргнул, будто выныривая из глубокой воды.
— Уже утро?
— Пора уходить, — мягко сказала она. — Полиция может снова прочесывать район.
Он кивнул, поморщившись, когда попытался подняться.
Рана на боку всё ещё болела, но бинт держался. Аделин аккуратно помогла ему встать, придерживая за плечо.
— Не думал, что ты когда-нибудь меня поддержишь, — пробормотал он с привычной усмешкой.
— Не привыкни, — отрезала она, но голос прозвучал теплее, чем хотелось.
Они выбрались наружу через боковой выход.
Париж только просыпался — улицы блестели после дождя, в витринах отражались первые лучи солнца. Воздух был влажным, чистым, пахнул кофе и свежей выпечкой из ближайшей булочной.
Мир вокруг жил, будто не замечая, что где-то совсем рядом кто-то бежит от закона.
Аделин натянула капюшон, Пэйтон шёл чуть позади, стараясь не прихрамывать.
Им нужно было добраться до своих апартаментов , где никто не станет искать.
Путь занял больше часа. Они не говорили — только редкие взгляды, короткие сигналы, молчаливое понимание. Удивительно, но между ними не было больше той прежней колючести. Всё притихло, словно город сам заставлял их дышать тише.
Апартаменты встретили их тишиной и прохладой.
Когда за ними закрылась дверь, Аделин впервые за двое суток позволила себе выдохнуть. Сняла куртку, бросила перчатки на стол и обернулась.
Пэйтон стоял у окна, опершись ладонью о подоконник. Солнце касалось его профиля — свет выделял упрямую линию подбородка, блики застревали в волосах. Он выглядел спокойным, почти домашним, если бы не засохшая кровь на руке.
— Садись, — сказала она, указывая на диван.
— Опять перевязка?
— Иначе твоя сорвиголовая натура добьёт тебя быстрее, чем полиция.
Он усмехнулся, но подчинился.
Аделин достала аптечку, разложила бинты, антисептик, ножницы.
Когда начала разматывать старый бинт, он чуть напрягся.
— Больно?
— Только эго, — ответил он тихо.
Она молчала, сосредоточенно работая. Пальцы двигались уверенно, аккуратно. Иногда кожа соприкасалась с его, и тогда в воздухе будто появлялось что-то невидимое — тонкое, натянутое, как струна.
“Не смотри на него,” — мысленно сказала себе Аделин. — “Не давай этому вес.”
Но глаза всё равно поднимались. И когда их взгляды встретились — на миг — всё остальное исчезло.
Пэйтон говорил первым:
— Знаешь, я думал, ты сбежишь.
— Когда?
— Когда услышала сирены.
— Если бы я сбежала, ты бы остался лежать на той лестнице.
— Вот именно, — с кривой улыбкой ответил он. — Поэтому удивлён.
Она не стала отвечать. Только перевязала последний виток, закрепила бинт и посмотрела на него почти строго.
— Готово.
— Ты не из тех, кто делает что-то просто так.
— А ты не из тех, кто благодарит, — ответила она, но уголки её губ дрогнули.
Молчание.
Лёгкое, тёплое.
Он откинулся на спинку дивана, а она осталась сидеть напротив, положив аптечку на стол. В комнате было тихо — только где-то внизу слышались звуки улицы, лай собаки, детский смех.
“Так тихо не было давно,” — подумала она.
Пэйтон вдруг заговорил, глядя в окно:
— Знаешь, этот город странный. Каждый раз, когда я сюда возвращаюсь, он пахнет по-разному. Сегодня — будто… чем-то новым.
— Может, потому что впервые не один, — тихо сказала Аделин, сама не заметив, как это прозвучало.
Он посмотрел на неё. В его взгляде не было насмешки, только усталость и что-то тёплое, почти нежное.
— Может, ты права.
Она встала, пошла к окну, облокотилась на раму. Улицы Парижа внизу мерцали золотом — солнце пробивалось сквозь облака, подсвечивая мокрый асфальт.
“Странно, — подумала она. — Мы украли половину жизни у себя самих. А сейчас просто стоим и дышим.”
Пэйтон подошёл ближе. Не касаясь, просто стоя рядом.
Тишина между ними не давила — она будто говорила за них обоих.
— Что дальше? — спросил он после паузы.
— Дальше ждём. Данте должен выйти на связь.
— Думаешь, он не сдаст нас?
— Если сдаст — я найду его первая.
Он тихо усмехнулся.
— Вот теперь я снова узнаю тебя.
Она повернула голову, встретившись с ним взглядом.
— И всё же, Пэйтон… спасибо.
— За что?
— За то, что не бросил.
Он не ответил. Только посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно.
А потом просто сказал:
— Пора спать. Завтра будет новый день.
Она кивнула, не споря.
Когда он ушёл в соседнюю комнату, Аделин ещё долго стояла у окна, глядя на пробуждающийся Париж.
“Впервые за долгое время мне не хочется убегать,” — прошептала она.
И, может быть, впервые за все эти годы позволила себе почувствовать не страх, а покой.