16 глава
Ночь была тяжёлой.
Тяжелее, чем пули, что свистели над головами, тяжелее мокрого воздуха, пропитанного запахом железа и дыма.
Париж погрузился в безмолвие — будто сам город понимал, что лучше не вмешиваться.
Аделин бежала, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Улицы мелькали перед глазами, дождь бил по лицу, и каждый шаг отзывался болью. Где-то позади слышались крики, сирены, шаги — но всё это будто размывалось, уходя в фон.
Рядом — Пэйтон.
Он шёл быстро, не теряя ритма, держа руку прижатыми к боку. Сквозь тёмную ткань проступала кровь.
— Ещё немного, — коротко бросила она, не глядя.
— Я в порядке.
— Ты теряешь кровь.
— Зато не теряю темп.
Она бросила на него короткий взгляд — острый, злой, почти испуганный.
Он усмехнулся. Даже сейчас — с разбитой губой и пулей, царапнувшей плечо — он ухитрялся выглядеть так, будто всё под контролем.
Но контроль трещал. Как стекло под каблуком.
Они свернули в узкий переулок. Старая вывеска — “Théâtre du Lys”. Полуразрушенное здание, забытое всеми. Идеальное укрытие.
Аделин толкнула дверь. Скрип, эхо.
Внутри — темнота, пыль, запах старой сцены и времени.
Она включила фонарь. Луч света выхватил красный занавес, выцветшие кресла и зеркала, затянутые трещинами.
— Здесь, — тихо сказала она, — переждём до утра.
— Романтично.
— Не сейчас, Мурмаер.
Он ничего не ответил, только тяжело опустился на край сцены, стиснув зубы. Кровь уже пропитала рукав, ткань темнела.
— Сними куртку, — приказала она.
— Командуешь, будто привыкла.
— Привыкла.
Он послушно снял куртку. Под ней — чёрная рубашка, порванная и мокрая. Сквозь прорезь виднелась глубокая царапина. Не смертельно, но грязно.
Аделин молча достала из внутреннего кармана аптечку — маленький, стерильно организованный набор.
— Обойдемся без докторов, — бросил он, следя за её руками.
— Докторов ты не потянешь.
— А ты?
— Я умею затыкать дыры.
Она села рядом, не поднимая взгляда. Осторожно вытерла кровь. Её пальцы были холодными, но движения — точными.
Он сжал кулаки, но не от боли — от её близости.
Тишина между ними была гуще, чем ночь.
— Кто сдал нас? — тихо спросил он.
— Думаю, кто-то из людей Данте.
— Уверена?
— Пока нет. Но тот, кто это сделал, знал маршрут, время и точку выхода.
— И что теперь?
— Ждать. Разобраться.
— Вместе?
Она подняла взгляд.
Глаза встретились.
Слишком близко. Слишком открыто.
— Мы работаем вместе, пока не узнаем, кто это был, — ровно ответила она.
— Холодно звучит.
— Лучше, чем “доверяю”.
Он усмехнулся.
— Боишься?
— Нет.
— Тогда чего?
— Что начну верить тебе.
Секунда — и между ними снова тишина.
Она закончила перевязку, пальцы задержались на его плече. Он чувствовал, как от её прикосновения по коже пробежал электрический ток.
И она — чувствовала, что этот миг слишком живой, слишком опасный.
— Готово, — сказала она, отстраняясь.
— Спасибо, доктор.
— Не за что, пациент.
Он рассмеялся. Настояще. Тихо, низко, устало.
Этот звук прорезал мрак театра, как спичка — мгновение света в тьме.
— Знаешь, — произнёс он после паузы, — ты не спросила, почему я этим занимаюсь.
— И не собиралась.
— Но всё равно интересно.
Она ничего не сказала.
Он говорил, глядя куда-то в пустоту сцены:
— Я рос среди людей, которые брали всё, что хотели. Деньги, власть, жизнь. Я не мог быть другим. Сначала думал, что просто играю против системы. Потом понял, что сам — часть игры.
— И теперь тебе нравится.
— Нет. Просто умею делать то, что умею.
Он замолчал.
Она смотрела на него — не как на вора, не как на партнёра, а как на человека, которого впервые видит без маски.
Без усмешки. Без тени.
— А ты? — спросил он.
— Я?
— Почему ты в этом?
Она отвернулась. Слишком быстро.
— Не задавай вопросов, на которые не хочешь ответов.
— Ошибаешься. Я хочу.
Она вздохнула.
Долгая пауза. Потом тихо:
— Потому что иногда украсть легче, чем довериться.
Сцена снова погрузилась в тишину.
Дождь за стенами стал мягче, словно город прислушивался.
Она сидела, обхватив колени, он — рядом, чуть позади. Между ними — метр пространства. И целая жизнь.
— Пэйтон, — вдруг произнесла она.
Он поднял голову.
— Что?
— Просто хотела проверить, как звучит твоё имя без насмешки.
Он замер.
А потом — тихо, почти шепотом:
— Звучит красиво.
Она улыбнулась — едва заметно, почти невольно.
— Не привыкай.
Он хмыкнул.
— Уже поздно.
Молчание снова стало мягким.
Дождь стих. Где-то наверху капала вода с балконов. В отражении зеркала мерцал их силуэт — две фигуры в темноте, между ними — свет фонаря, падающий через разбитое окно.
Аделин закрыла глаза на секунду.
Позволила себе вдохнуть глубже, чем нужно.
И впервые за долгое время почувствовала себя живой. Не идеальной, не холодной — просто живой.
Пэйтон тихо поднялся.
Подошёл к окну, выглянул наружу. Сирены уже стихли.
— Они ушли.
— Ненадолго.
— Тогда есть несколько часов, чтобы быть просто людьми.
Она посмотрела на него.
— Ты и правда не умеешь молчать.
— Умею. Но с тобой не хочется.
Он обернулся.
Свет из окна падал ему на лицо, выделяя черты. Без маски — он выглядел по-другому. Не идеальным, а настоящим.
И в этом было что-то опасное.
— Отдохни, — сказал он. — Я посторожу.
— А если придут?
— Тогда просыпайся и спасай нас снова.
Она вздохнула, устало, с оттенком улыбки.
— Договорились.
Когда она уснула, Пэйтон сидел, прислонившись к колонне. Смотрел на неё.
Её лицо было спокойным, впервые — без напряжения.
Он не знал, что страшнее: то, что теперь они в одной игре, или то, что он не хотел из неё выходить.
Снаружи рассвет окрашивал Париж золотом.
Дождь закончился.
Театр снова стал просто зданием.
Но внутри, между тенями, что-то изменилось.
Невидимо, но необратимо.
Доверие — впервые за долгое время — нашло место, где можно остаться.
Пусть даже на одну ночь.