18 глава
Париж спал.
Не тот Париж, что шумит под огнями бульваров, а тот, что живёт после полуночи — медленно, на выдохе, будто боится спугнуть собственные сны.
Город был тих, как дыхание перед сном. Только редкие машины проезжали внизу, и свет от фонарей ронял мягкие, почти золотые пятна на окна верхнего этажа.
Апартаменты утопали в полутьме.
На столе — аптечка, два бокала с остатками вина и перевязочный материал, небрежно оставленный рядом.
Аделин сидела у окна, закутавшись в тёплый серый плед. Подоконник был холодным, но ей нравилось это ощущение — будто оно возвращает в реальность после всего, что случилось.
Пальцы касались стекла. За ним туман плавно стекал по крышам, и редкий свет фонарей отражался в лужах, как в янтарных глазах города.
Она слушала.
Не улицу — себя.
И где-то в этой тишине, слишком плотной, чтобы быть просто молчанием, слышалось другое дыхание — ровное, чуть с хрипотцой.
Пэйтон спал на диване. Или делал вид, что спит.
Он лежал, полуобнажённый до пояса, прикрытый одеялом, бок — перевязано, но бинт немного пропитался. Лицо было расслабленным, но в уголках губ таилась привычная настороженность, будто даже во сне он ждал, когда что-то пойдёт не так.
Она поймала себя на мысли, что впервые видит его без маски. Без этой надменной, чуть опасной улыбки. Без слов, которые всегда кололи.
Ей не следовало смотреть.
Не следовало оставаться.
Но и уйти не получалось.
«Когда всё замолкает, становится труднее дышать.
Не из-за страха. Из-за того, что тишина слишком громкая.
И в ней слышишь себя — без легенд, без чужих историй.»
Она сделала глоток вина. Оно было уже тёплым и горьким.
Её взгляд скользнул обратно к нему — на его руки, на медленно поднимающуюся грудь, на следы усталости, застывшие в чертах лица.
Всё в нём было чужим, но почему-то казалось знакомым.
Он пошевелился, тихо, будто чувствуя, что за ним наблюдают.
Потом, не открывая глаз, произнёс:
— Не спишь?
— А ты? — Она не обернулась.
— Слушал, как дышишь.
Она усмехнулась, коротко:
— Звучит жутковато.
— Только если не знать, зачем.
Тогда она всё-таки повернулась.
Он уже смотрел — глаза открыты, усталые, но живые.
— И зачем же? — спросила она.
— Чтобы убедиться, что ты — настоящая.
Ответ повис между ними.
Она хотела что-то сказать, но заметила тёмное пятно на его бинте.
— Нужно поменять.
— Всё нормально, — пробормотал он.
— Нет.
Её голос был тихим, но решительным.
Он хотел возразить, но, увидев выражение её лица, сдался и слегка кивнул.
Она принесла аптечку и села рядом.
Тепло её тела ощущалось даже через ткань пледа. Она сняла старую повязку, осторожно разворачивая бинт.
Кожа под ним была тёплой, гладкой, но местами раздражённой от антисептика.
Он морщился, но не отводил взгляда.
— Потерпи, — сказала она.
— Я привык.
— К боли?
— К людям, которые говорят “потерпи”.
Она подняла взгляд — тихий, внимательный, немного уставший.
Он всё ещё улыбался краешком губ.
“Слишком близко,” — подумала она.
“Слишком спокойно,” — подумал он.
Она обработала рану, накладывая новый бинт, движения её рук были уверенными, точными, как у хирурга.
Но когда её пальцы случайно коснулись его кожи чуть дольше, чем нужно, время будто остановилось.
Он не дышал. Она — тоже.
— Удивительно, — сказал он наконец.
— Что именно?
— Что руки, которые вскрывают замки, могут быть такими мягкими.
Она фыркнула:
— Хочешь, чтобы я надавила сильнее?
— Может, чуть-чуть. Чтобы не забыл, кто ты.
Она качнула головой, но уголки губ дрогнули.
Он заметил — и впервые позволил себе короткий, живой смех. Не тот, что режет, а настоящий.
Смех, которого она раньше не слышала.
Он наблюдал, как прядь волос падает ей на щёку, как глаза ловят свет от фонаря снаружи.
В этот момент она выглядела иначе — не как воровка, не как соперница, а просто… человек, сидящий рядом в ночи, когда весь мир спит.
Когда она закончила, аккуратно закрепив бинт, он тихо сказал:
— Почему ты стала этим?
— Тем, кем?
— Тем, кто не доверяет никому.
Она на мгновение застыла.
Потом — выдохнула, отвела взгляд.
— Когда доверяешь, тебе всегда есть, что терять.
— Значит, ты боишься?
— Нет. Просто не вижу смысла.
Пауза.
Он смотрел на неё, не перебивая.
— А ты? — спросила она. — Почему стал тем, кто играет с законом, как с игрушкой?
Он замолчал, глядя в окно.
Там, за стеклом, Париж отражался в каплях света.
— Потому что всё, что было “по правилам”, — сказал он тихо, — всегда заканчивалось болью.
— И ты решил, что проще жить без них?
— Проще — нет. Честнее — да.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени бравады.
Просто усталость.
Аделин убрала аптечку.
Когда поднялась, он поймал её за руку.
Не крепко — просто, будто хотел задержать.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что осталась.
Она хотела ответить — привычно, с сарказмом, но не смогла.
Вместо этого посмотрела прямо в глаза и тихо сказала:
— Не за что, Пэйтон.
Имя прозвучало мягко, почти нежно.
Он чуть улыбнулся, устало, с теплом, которого в нём никогда не было раньше.
— Ещё скажи так — и я забуду, кто мы.
— Может, это и к лучшему.
— Нет. — Он покачал головой. — Это — опаснее всего.
Она не ответила.
Просто села рядом, рядом с диваном, облокотившись на стену.
Молчание вернулось, но теперь оно было другим.
Не холодным — тёплым, живым.
Минуты текли.
Снаружи гулко проехал поезд, где-то вдалеке крикнула птица.
Он закрыл глаза, но дыхание оставалось ровным, спокойным.
Она слушала его, как слушают море ночью — будто в этом звуке можно спрятаться от себя.
“Он не должен был стать чем-то важным.
Но, кажется, уже стал.”
Когда он уснул, она осторожно поднялась, поправила одеяло.
Его рука, неосознанно, скользнула чуть в сторону, будто искала её тепло, и Аделин на секунду замерла.
Потом тихо отошла к окну.
Шторы были приоткрыты.
Париж мерцал отражениями — небо постепенно светлело, ранние лучи рассекали серый воздух.
Она смотрела на город, а потом на своё отражение в стекле.
Впервые за долгое время — не знала, кем себя считает.
“Только не сейчас. Не с ним,” — прошептала она.
Её пальцы коснулись стекла.
Где-то за стеной шёлестел ветер, пахло дождём и кофе с нижних этажей.
Ночь уходила, медленно, как дыхание под кожей.
А за спиной, на диване, он тихо выдохнул её имя во сне.
Так, будто оно было спасением.