Chapter thirty
Я не знаю, сколько я так пролежала. Время — худший наркотик. А я все еще лежу, обмотана всякими трубками и обвешана датчиками. Только подойдя к самому краю кровати, можно увидеть, что я все еще подаю хоть какие-то признаки жизни — грудная клетка медленно и плавно вздумается вверх.
Я слышу, я чувствую, но как бы я не хотела, открыть глаза не получается. Чертова безысходность. Между жизнью и смертью. Как иронично.
Каждую ночь или же день мне снится один и тот же сон: какая-то клиника с пафосной табличкой, на которой фигура и надпись «Выход есть». Где же этот выход, черт возьми? Жаль, что вся моя реальность теперь и есть сон.
Мама. Четыре слова, но такой смысл и столько эмоций при одном только слове. Подумать только, всего несколько месяцев назад мы не могли и двух слов сказать, а сейчас она вьется вокруг моей больничной койке. Снова.
Пэйтон не раз приходил ко мне, но редко что говорил, просто находился рядом и этого было больше, чем достаточно. Знаете, я не злюсь на него и даже не держу обиду. Я отпустила и стало легче. Намного. Даже если я хотела злиться, то не смогла бы, эмоции, которые бушуют во мне не позволяет этого сделать. Вот бы очнуться, я бы не раздумывая кинулась к нему в объятия и сказала то, о чем раньше и подумать боялась.
Блондинистая бестия, словно вечный двигатель. Моя поддержка, моя опора, моя палитра красок. Она мой личный художник. Казалось, знакомы совсем малость, по эта мелочь была насыщенней всей моей жизни в целом.
И нужно еще что-то? Это моя семья, настоящая. Как много мы теряем, боясь сделать что хотим, сказать то, что чувствуем. Ты будем страдать, но промолчим, решим остаться в стороне и бездействовать. Есть люди, которые пробираются сквозь бурю и непогоду к созданию своего счастья, а есть те, у которых оно прямо под носом, но они с бешенной скоростью бегут от него прочь, уничтожая себя всяким дерьмом.
У меня было достаточно времени поразмыслить и могу сказать,что это пошло на пользу. Я научилась ценить и видеть прекрасное в мелочах. И, дай Бог, мне очнуться — я буду жить, так жадно, словно через несколько секунд умру...
***
Сильно зажмурив глаза, я вообразила себе, что смогу открыть их. Секунда. Порыв. И или веки с силой разомкнулись, а ресницы отвалились друг от друга. Резкая, сильная, до жути неприятная боль, словно просочилась вовнутрь головного мозга.
Сила мысли. На протяжении долгих веков великие умы человечества твердили о том, что началл всему — мысль. Жизнь человека зависит от его мыслей. Правильное мышление сент правильную жизнь.
Ослепляющий всепоглощающий свет проезд мое зрение и вскоре снова исчез. Было сложно поднимать веки, ресницы были словно склеены друг с другом. Открыв глаза во второй раз, я взглянула в окно и сумела различить живописное оранжевое небо. Настолько оранжевое, что казалось будто солнце притык подошло к Земле. Холод и жара постепенно отступали, привычная температура возвращалась в тело.
Я огляделась. Никого. Гробовая тишина, словно в этом мире осталась только я, даже за этими дверями, где находилась свобода не было слышно той привычной суеты. От этого становилось не по себе.
Но стоило мне только начать волноваться, как дверь в палату открываются и те люди, на которых я теперь смотрю только исключительно с любовью. Тихо и аккуратно начали проходить внутрь, попутно о чем-то разговаривая шепотом, словно боясь отвлечь меня от интересного сна, но лишь одно мое слово, это даже не было похоже на речь разумного человека, лишь какое-то невнятно мычание для привлечения внимания заставило всех троих замереть на месте и смотреть так, словно видят в первый раз и в последний.
Я улыбнулась, видя как их удивленное выражение лица сменяется на смятение, а потом на облегчение. То, как их глаза начали улыбаться, заставило приятному теплу разлиться по телу, словно от яркого солнышка, они и были моим солнцем.
— О, Господи, ты очнулась, радость моя, — мама бросила тряпичную сумку там, где всего несколько секунд назад стола, подбежала ко мне, заключая в объятьях.
— Прости, мам, я такая дура.
Я прислонилась к ней лбом и мы одновременно заплакали, наши тела одновременно вздрагивали и комната наполнилась тихим всхлипами.
— Ты и правда дура, Джесс, — вмешалась блондинка.
Смех и слезы, но я плачу от счастья, от понимания, что вот, это счастье находится в этой комнате, говорит и обнимает меня, или просто смотрит на меня. «Друзья познаются в беде».
— Нам не хватало тебя.
— Мне вас тоже...
— Ты больше не злишься? — шатен сделал пару шагов вперед, но потом остановился, словно получил разряд тока. Он боялся. Боялся услышать не тот ответ, который он хочет. Который сделает ему больно, снова.
Короткое «Нет» и он улыбается, его ямочки на щечках добавляют какую-то изюминку в эту приятную атмосферу. Вот оно — это чудо в мелочах.
Разговоры обо всем на свете, что может быть лучше? Ты сидишь окруженный своими близкими, таишь в их объятьях и расплываешься в улыбке от приятных снов. Но не может же быть все, как ты пожелаешь. В этом и есть подвох от жизни, которая тебе это все и преподносит, а плохое было — меня исключили из школы. До директора дошли слухи о том, что я принимаю и он незамедлительно принял решение выгнать меня. Меня, наверное, ничего не волновало больше, только эти люди и их окружение.
Мы проговорили бы до самой ночи, а может и до самого утра, но им пришлось возвращаться, отдых нужен всем. И тут меня посещает мысль, что если я не скажу это сейчас, то будет поздно, я чувствую это.
Шатен, к счастью, выходил последний, напоследок взглянув на меня и хотел было закрыть дверь, но я робко окликнула его и он тут же развернулся, выжидая, что будет дальше. Я сама ждала, подбирала слова в голове, строила предложения, прогоняла все возможные его ответы в своей голове, представляла ситуацию, а он покорно ждал, возможно видел, как я пытаюсь собраться с мыслями.
— Я слышала о том, что ты тогда сказал... — я начала всячески мять пальцы — волнуюсь.
Пэйтон сглотнул.
— Что именно?...
— Я давно хотела сказать тебе, но я не умею красиво говорить, как ты.
Я не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я не встретила тебя. Да и не особо, наверное, мне хочется это знать. Мне нравится смотреть на то, как ты куришь сигареты, как эстетично выпускаешь дым и он медленно поднимается по ветру. Мне нравится смотреть, как ты за чем-то увлеченно наблюдаешь, а потом резко начинаешь смотреть на меня, а я, как трусишка, прячу взгляд, краснея и боясь, что ты заподозришь. Мне нравятся твои глаза, они цвета дорогого коньяка, цвета шоколада, цвета крепкого кофе. Я хочу заботиться о тебе, вдохновлять тебя, радовать и удивлять! Я люблю тебя. И знаешь, это самое прекрасное чувство на свете...
Он молчал и я молчала тоже. Его глаза бегали по моему лицу, рассматривая и запоминая каждую частичку, каждую родинку. Парень карал себя за минутную слабость: что он стоит как истукан, не может связать между собой пару слов, выдать хоть какой-то реакции.
***
Они смотрели друг другу в глаза. Искра между ними прошлась так быстро, что оба не успели заметить, но чувство порхающих бабочек в животе сделало всё за себя. Она хочет услышать его голос, тех гребаных три слова, которые греют душу. Зрачки расширились до неузнаваемости, оставив немного радужки её глаз, но его же были залиты смолой, прячущая всё на свете. Мужская рука медленно поднялась, а затем очутилась на женской талии, а сам Пэйтон немного наклонился; теперь она чувствует его горячее дыхание на своей щеке. Ни слов, ничего, только ритм его сердца отбивался в ее голове, как и свой; они танцевали в унисон. Прижавшись к мужскому телу, Джессика греется, больше нет того холода больницы и остального — только он и его тепло. Пытаясь прийти в себя, девушка медленно закрыла глаза, отдаваясь всем чувствам и его рукам, которое прижимали ее к себе, будто закрывая от иного мира. Поцелуй был мягким, опьяняющим, ни капли робости, только тепло и его губы... Мята.
Не нужно никаких слов, тут и так все понятно, но он сказал то, что заставило ее окончательно растаять:
— Если бы капля дождя могла превратиться в поцелуй, я подарил бы тебе ливень...
Она теперь его. Вся без остатка.