part 27
melissa
Тишина в квартире была глухой, давящей, и от этого еще громче звучали внутри его слова. "Пока я здесь". "Тихо. Дыши". "Мне так хорошо". Они звенели в ушах, навязчивые, пугающие. Как и воспоминание о тяжести его руки на боку. Оно горело на коже сквозь ткань футболки, как клеймо.
Закрылась в ванной, включила ледяную воду и прижала запястья к крану, пытаясь остудить этот предательский жар. "Идиотка, идиотка, идиотка" – шептала сама себе, глядя в свое бледное, испуганное отражение. Позволила ему это. Позволила ему подойти так близко. Позволила себе... почувствовать что-то, кроме страха. Это было хуже, чем обычное онемение. Это было опасно.
Вороть подкатила к горлу — не от голода, а от этого смешения стыда, страха и чего-то еще, чего не могла назвать. Открыла шкафчик с аптечкой. Взгляд зацепился за лезвие. Рука потянулась сама... но остановилась. Нет. Это было бы... слишком лично. Слишком очевидно. Слишком понятно для самой же себя. Нужно было другое наказание. Более изощренное. Более привычное.
Вышла из ванной и направилась на кухню. Движения были механическими, как у робота. Открыла холодильник. Внутри — полупустые банки с соленьями, пачка масла, оставшаяся с прошлого вечера жареная картошка отца, жирная, заветренная. Желудок сжался от отвращения. Идеально.
Поставила сковороду с картошкой на стол. Не стала греть. Достала булку хлеба. Пачку плавленых сырков. Банку сгущенки, которую отец клал в чай. Села за стол и начала есть.
Это не было едой. Это был ритуал уничтожения. Запихивала в себя жирную, холодную картошку большими кусками, почти не жуя. Давилась, запивала водой прямо из бутылки и продолжала. Потом — хлеб, густо намазанный маслом и сгущенкой. Сладко, приторно, противно. Плавленый сырок, липкий на языке. Не чувствовала вкуса. Только текстуру — жирную, сахаристую, отвратительную. И наполненность, которая из неприятной быстро становилась болезненной, распирающей.
Вот так. Вот так правильно, – стучало в висках. Наполни себя этим дерьмом. Стань этой жирной, отвратительной, никчемной тушей. Чтобы он посмотрел и понял, какая ты на самом деле. Чтобы тебе самой стало противно. Чтобы никогда больше не захотелось, чтобы кто-то прикасался к тебе. Чтобы мысль о его руке на тебе вызывала только рвотный рефлекс.
Слезы текли по лицу, смешиваясь с крошками на губах. Ела, пока живот не стал твердым, как барабан, и острая, режущая боль не пронзила его. Пока дыхание не стало тяжелым, прерывистым. Пока тошнота не стала всепоглощающей, физической реальностью.
Только тогда остановилась. Оттолкнула от себя сковороду. Сидела, обхватив живот руками, рыдая от боли и ненависти к себе. Вот оно. Наказание. За слабость. За надежду. За тот миг тишины и покоя в темноте, который она не заслужила.
Поднялась, еле передвигая ноги, и побрела в ванную. Действие было отточено до автоматизма. Включила воду, чтобы заглушить звук. Встала на колени. Два пальца в рот. Давний, знакомый спазм. Рвота обрушилась водопадом желчи, непереваренной картошки и сладкой сгущенки. Горло горело. Слезы катились градом. Давилась, кашляла, продолжала, пока не остались только сухие, мучительные спазмы и кислый вкус поражения во рту.
payton
Снова смотрел на телефон. Ни звонка, ни сообщения. Несса пыталась дозвониться — абонент не доступен. Она выключила его. Или... разрядился. Или она его выбросила. Последнее казалось ему наиболее вероятным.
Беспокойство сверлило изнутри, острое, колючее. Это было новое чувство. Не раздражение, а именно беспокойство. Она там одна. С ним. Своими тараканами. Вспомнил её истерику. Её глаза, полные животного ужаса. Её тихий голос.
"Черт!" – швырнул телефон на диван и прошелся по комнате. Собственная беспомощность злила. Мог отбить её у пьяного отца, но не мог защитить от неё самой. От этих демонов в её голове, которые заставляли её бежать от единственного человека, который... который что? Кто? Что он ей? Раздражитель. Назойливая муха. "Иммунитет". Чья-то неудачная шутка.
Дилан давно ушел, но его слова витали в воздухе: "Она как раненое животное, Мурмаер. Она будет кусать руку, которая пытается её перевязать. Это инстинкт." Может,он был прав? Может, не надо было лезть? Оставить её в её аду? Но мысль об этом вызывала не облегчение, а новую, странную тяжесть на сердце.
melissa
Лежала на кровати, свернувшись калачиком. Живот ныл и сводило спазмами после чистки. Горло горело. Во рту пахло кислотой и смертью. Но внутри было пусто. Чисто. Как после бури. Стыд и ненависть никуда не делись, но они стали тихими, привычными, как старые шрамы.
Достала из-под матраса лезвие. Старое, верное. Не для того, чтобы убить себя. Никогда. Чтобы почувствовать. Чтобы внешняя боль заглушила внутреннюю. Чтобы напомнить себе, кто она. Грязь. Боль. Одиночество.
Острый, знакомый укус на бедре. Капля крови, алая, как гранат... Зажмурилась, отвернулась от этого сравнения. Ещё один ровный, точный надрез. Боль была чистой, ясной, контролируемой. В отличие от той грязной, неконтролируемой боли в груди, которую вызвали его прикосновение и его слова.
Смотрела на тонкие красные линии, выступающие на бледной коже. Гораздо лучше. Гораздо понятнее. Вот её язык. Язык боли. Язык одиночества. Язык, на котором говорил отец. Язык, который заслужила.
Убрала лезвие, прижала к порезам салфетку. Усталость, тяжелая, как свинец, накрыла. Провалилась в сон, беспокойный, прерывистый, но свой. Мой ад. Моя крепость. Мое наказание.
payton
Плохо спал. Ворочался, прислушивался к каждому шороху за дверью, надеясь и боясь, услышать скрип её скейта. Но была только тишина.
Утром первым делом зашел на кухню. Несса уже сидела за столом, смотря на телефон с беспокойным лицом. "Все еще недоступен,"– сказала она тихо. "Пэйт... а если... а если с ней что-то..." –"Не случится,"– отрезал, злее, чем хотел. Налил кофе. Рука дрогнула, пролил несколько капель на стол. Выругался про себя. Соберись, тряпка.
Понимал. Она не просто испугалась его. Она испугалась самой возможности другой жизни. И её внутренний сторож, этот изуродованный механизм выживания, сработал на полную катушку. Все, чтобы вернуть себя в привычные рамки страдания. Чтобы убедить себя, что она не достойна ничего хорошего. Ни тишины. Ни покоя. Ни... его руки на своем боку.
"Я пойду туда," – сказал вдруг, и сам удивился своим словам. Несса вскинула. – "Куда? К ней? Пэйтон, нет! Ты только все испортишь! Она же..." – "Она уже все испортила сама!"– вспылил. "Сбежала! Выключила телефон! Сидит там теперь, наверное, режет себя или... или что она там делает!" Сжал кружку так, что пальцы побелели. "Я не буду ломиться в дверь. Я... я просто узнаю, что она жива. Посмотрю в окно. Что угодно."
Не знал, что будет делать. Но бездействие было невыносимым. "Иммунитет" больше не работал. Он был заражен. Её страхом. Её болью. И этим чертовым гранатовым запахом, который стоял в ноздрях, как призрак.